Аля пошла в ночной клуб и познакомилась с немцем. Собственно она не сразу это поняла, потому что гремела музыка, а мозги были отключены алкоголем и пульсацией света. В ночной клуб она (только не смейтесь!) пришла просто потанцевать, ну и проверить, конечно, свои женские чары. Чары оказались в полном порядке – несколько мажоров уже отпустили ей комплименты, что, впрочем, было не удивительно. Алька никогда не занималась танцами, но потрясающее чувство ритма и отличный вкус давали возможность блеснуть на танцполе.

Выдав очередной мастер-класс, Аля подошла к бару, подсчитывая в уме, хватит ли ещё на бутылочку джин-тоника или ограничиться минералкой, когда навстречу из сверкающей мглы выплыло мужско лицо в тяжёлых роговых очках. Судя по шевелению губ, парень сказал что-то бармену, и тот услужливо протянул Але стакан махито.

-Это мне? – удивилась она. – Спасибо!

Но пригубить не успела, рядом возникла, тяжело дыша, Светка и бесцеремонно выхватила стакан из рук.

-Ой, умираю, пить хочу!

-Моя сестра, - пояснила Аля удивлённому незнакомцу.

Тот улыбнулся и что-то снова сказал бармену. По гладкой стойке в руки Але скользнул новый стакан махито. На этот раз она успела сделать глоток. Пряная жидкость приятно остудила раскалённый язык и упала прохладой в желудок.

-Хорошо-то как!- благодарно улыбнулась Аля.

-Ой, ты глянь, махито пьёт!- взвизгнул над ухом голос младшей сестрёнки Насти.

Изумрудная жидкость, набитая кусочками льда звякнула в её цепких пальчиках.

-Нет, ты смотри нахалки какие?!- возмутилась Аля.

- Is everything ok? – сочувственно спросил очкарик.

И только тут до Али дошло, что перед ней иностранец.

- Это моя сестра, – ответила она не впопад. – И это моя сестра. Ту систе, понял? Ту нахалки!

- Sister? - удивился парень. И заказал Але новый махито.

Читать полностью »

Они сидели за старым столом, покрытым потрескавшейся клеенкой. Трое неразлучных дружков - Серега, Димка и Санек. Старшему, Сереге, почти 18, Димке 16, а Саньку и 15 не набралось. Сидели в Серегином доме, если можно так громко назвать послевоенную саманную постройку из двух ма­леньких комнатушек. Парень гордился и таким жильем, ведь благодаря ему, не светила позорная участь бомжа. Всю свою сознательную жизнь Серега прожил с бабушкой, скончавшейся пол года назад и оставившей этот домишко.

Мать свою парень почти не знал, ее не стало, когда ему было 4 года. Запомнились лишь две картины, даже не запомнились, а глубоко и больно врезались в душу, навсегда ошеломив ее ужасом и безысходностью.

Они возвращались с мамой из садика. Шли вдоль трассы, мальчик жевал банан и разглядывал козу с козлятами, пасшихся на другой стороне дороги, шнурок на его ботинке развязался, и мама присела, чтоб потуже его завязать. Мчащуюся прямо на них белую машину она заметила, когда та была совсем рядом. Мать все же успела среагировать и отшвырнула сына, как можно дальше. Сережа шлепнулся в пыльную лебеду и, обидевшись, заплакал. А когда поднялся, то долго ничего не мог понять. Мама, не шевелясь, лежит на асфальте, а из-под блестящей заколки, стягивавшей ее пышные волосы, медленно стекают алые струйки.

Какие показания автоинспекции мог дать четырехлетний, всхлипывающий ребенок, ставший единственным свидетелем ДТП? Виновника трагедии искать не стали. Помощь скорой тоже была не нужна, от полученной травмы черепа Тамара Сергеевна умерла на месте.

После похорон отец страшно запил, не думая ни о себе, ни о сыне. Сережу забрала Томочкина мать, жившая на соседней улице. Она работала в больнице медсестрой, тянула полторы ставки, чтобы как- то прокормиться с внуком, и поначалу справлялась с его воспитанием. Подрастая, Сережа четко уяснил, что он - единственный свет в бабушкином окошке, что она мягкая и добрая простит ему все, значит, ее можно легко обманывать и дурачить. Самолюбивый юнец совсем не понимал тогда, что и он, кроме своей бабушки, никому на земле не нужен.

В 14 лет Серега впервые попробовал спиртное, самогон мерзко вонял, от него тошнило и рвало, но зато со стопкой в руках, мальчик казался себе взрослей и солидней, прям, как настоящий мужик. К 17 годам увлечение водкой переросло в потребность, и без нее жизнь казалась серой и скучной.

Баба Люся заболела, денег на леченье не было, и она слабела с каждым днем. Мальчик слышал как бабушка, глотая слезы, часто шептала: « Господи Иисусе, вразуми раба своего Сергия не пить водки и наставь его на путь истинный». Внуку казались смешными эти молитвы. В одну из ночей бабушки Люси не стало. Серега напился, да так, что и на кладбище не смог идти. Больница, где проработала бабушка, кое-как похоронила ее, и внук остался совсем один. Бросив школу, Сергей перебивался случайными заработками. Сначала работал на мойке машин, платили неплохо, но конкуренты покрепче избили, пришлось собирать по мусорникам пластиковые бутылки. Доход мизерный , и на пляшку не хватит, не говоря о хлебе. Задумал парень чистить заброшенные дачи, там и фрукты на деревьях есть и металл найти можно, а будет мало, то не грех взяться за дома богатых дачников.

Семьи, в которых росли дружки Сергея, тоже относились к разряду не­благополучных. Димка жил с бабушкой, родители развелись, и мать уехала в Италию на заработки. Она нянчила там чужих детей и делала это, по-видимому, хорошо, поскольку зарплату получала приличную. Мать регулярно присылала сыну деньги и приезжая в отпуск, привозила дорогие шмотки. Каждый раз мать обещала, что следующая ее поездка, последняя, что она вернется домой и вплотную займётся сыном. Так продолжалось из года в год, деньги, которых здесь не заработаешь, манили, и воспитание Димки откладывалось на потом.

Из- под опеки строгой бабушки парень научился выскальзывать незаметно и все запретные плоды - водку, табак и девочек уже успел попробовать. Санька имел и отца и мать, но воспитанием единственного сына, они себя не обременяли, потому что квасили по-черному.

Читать полностью »

Татьяна

Сережка звонит каждый вечер, и разговор все время об одном:

—Птица, когда ты приедешь?

Он зовет ее не в гости, зовет насовсем, не желая слышать ни о разнице в возрасте, ни о работе, ни о материнском долге. И Танька чувствует себя молодой и зеленой, почти как собственная дочь.

—А если правда все бросить к чертовой матери?— осторожно спрашивает она Валентину, рассчитывая на поддержку. Валька ж в их трио главная авантюристка, пока ее благоверный мучился похмельем, каких только мужиков не кадрила! Но та визжит на нее не своим голосом:

—Погуляла, и будя! Забудь! Следующим летом заведешь себе нового! Курортные интрижки легче дыма, новый ветерок повеет, и поминай, как звали! Лучше думай о дочке. За ней сейчас глаз да глаз нужен! Вот выдашь ее замуж, тогда свободна.

—Тогда у меня одна дорога останется — в дом престарелых, — зло усмехается Танька.

Она никогда не думала о смысле жизни, а сейчас вдруг подперло. Кто она и зачем на этой земле? Кому станет плохо и пусто, если она уйдет? Свободное место затянет житейской трясиной, будто и не было никого. Ну Шурик, конечно, поплачет, ну дети слегка взгрустнут. На работе сделают поминки, радуясь поводу выпить. Вот, собственно говоря, и все. Так стоит ли ради этого наступать себе на горло, добровольно отказываясь от такого яркого, жгучего счастья — жить с любимым, молодым, темпераментным мужчиной?

Да, разница в возрасте - десять лет, но какое это имеет значение, если им хорошо друг с другом? Да, у него нет даже квартиры. Но там, в палатке на набережной, ей было теплей и уютней, чем в этом, на века обустроенном доме.

Дочь смотрит на Татьяну с легким прищуром, в котором читается усмешка. Вчера она слышала ее разговор с Сергеем, слышала, как мать щебетала в трубку: «я тоже», «очень-очень», «умираю от тоски» и «помню каждой клеточкой». И, конечно же, все поняла. Потому что, выждав удобный момент, ехидно поинтересовалась:

—Ты ему тоже борщи варила?

Глупая-глупая девочка, да разве дело в борщах! Можно жить на воде и хлебе, лишь бы есть его рядом. Хотя однажды случился и борщ. Они тогда потеряли голову и дней пять не выходили на работу, в палатке кончилась еда, а в карманах — деньги. Когда Сережка уснул, Татьяна юркнула в свой сарафанчик и пошла на базар. Возле одного лотка она подобрала морковку, возле другого луковицу, а картошки ей насыпали сами. Она лишь поулыбалась мордатому сельскому парню, который воодушевился и тут же пригласил ее на свиданье, а чтобы задобрить, угостил молодой картошечкой и вилком капусты. Ее Серенький еще спал, а Таня сварила борщ на допотопной плитке, да такой, что на запах, как пчелы нам мед, сбежались соседи. И было необычайно весело пить принесенное кем-то вино, заедая душистым борщом, а потом, хохоча, плескаться то ли в море, то в жидком лунном свете.

—Когда-нибудь ты вырастешь, влюбишься, и меня поймешь, — баюкает Татьяна дочку в ответ на колючий взгляд.

Много ли в ней, взрослой женщине, осталось сегодня от детства? Много ли семян, брошенных родителями, дали прочные всходы? А может, эта гибельная готовность к прыжку в пропасть и есть тот побег, что взошел из мамкиного горького одиночества? Из ее терпеливого ожидания, когда же отец нагуляется, и приголубит ее? Терпение и ожидание так и не было вознаграждено: отец ушел к другой, а на маму обрушились новые перегрузки — уход за брошенной им свекровью, тяжело и неизлечимо больной. Нет, Шурика, конечно, с батей не сравнить, но до чего же пошло и глупо они соединили судьбы! Она тогда училась в техникуме и жила лихорадочным ожиданием любви, а тут на танцах подвернулся он, трепетный курсантик, ошизевший от духа казармы. Они целовались так страстно и самозабвенно под липой в саду, что не заметили, как Шуриковы друзья потихоньку взяли их в кольцо, и очнулись от криков «Горько!»

Ей было восемнадцать, ему почти двадцать, вполне естественной показалась свадьба, потом родилась дочь, и они уехали на Дальний Восток. А там ее Ромео загулял, и с такой сокрушительной силой, что Таня побежала к политруку, в чьи обязанности входило сохранять советские ячейки общества. Шурик получил втык, враз присмирел и охолонул, и жизнь опять вошла в колею — Танька лепила пельмени и варила борщи, а он робко и деликатно выполнял супружеские обязанности.

А если б она умела себя ценить! Если б не бросилась на первого встречного, глядишь, и попался бы тот, от которого ее не потянуло б не только в Одессу, но и на Канарские острова. И может этот «тот» оказался бы настоящим мужчиной, и она ходила бы сейчас в норковой шубе и ездила в иномарке, и рассмеялась бы любому в глаза, кто сказал бы ей о счастье в палатке. Вот и получается: если взглянуть на все из вселенной, то ни в чем она не виновата, если не считать преступлением скромное человеческое желание — любить и быть любимой.

Дочь продала-таки ее Шурику, и тот спросил напрямик — у тебя кто-то есть?

Ей бы отказаться с невинной физиономией (боже, как часто врут женщины своим супругам!), но детский стыд перед Сережей — неужто она от него отречется? — заставил сказать всю правду. Рай и ад, оказывается, соседи. Их разделяет тонкая перегородка, ненадежная, как стены в панельных домах. И ангел, водворенный в ад, становится полноценным чертом. Такого Шурика Татьяна еще не знала. Он бил посуду и оскорблял ее грязными словами, он мстительно щурил глазки, обещая обоих убить. Он стоял униженно на коленях, страстно лобзая край ее замызганного халата и уговаривая начать жизнь сначала. Но чем больше он тратил энергии, тем противней ей становился.

Читать полностью »

Маша

Любовь озарила Машкину жизнь мягким внутренним светом. Стихи раздирали ей душу и падали на клочки бумаги, как весенний очищающий ливень. А стоило взять в руки гитару, как она сама начинала петь. Валюшка и даже Зинаида Михайловна хором посоветовали ей отправить стихи адресату, благо, что для этого существует электронная почта. И она, поколебавшись, послала в Киев целый венок сонетов. К тому времени она все же прорвалась через барьер цербера-секретарши и хлебнула студеной водицы абсолютно индифферентного разговора, от которого заломило зубы. Правда, тогда она себя утешила — может, Сидоров был не один, может, в плохом настроении? Отправляя стихи, она рассчитывала на то, что не мог дать ни один телефонный разговор — искренность интонаций, интимность и конфедициальность общения.

Письмо отправляли с Валюшкиного компьютера, и ответ на него Машка рассчитывала получить уже утром. Но напрасно она трезвонила подруге весь день, электронный почтовый ящик был пуст. Не пришло ответа и до конца недели, хотя Машка чувствовала его душой и читала внутренним зрением.

«Дорогая Мэри, ты чудачка, — писал ей воображаемое письмо незабвенный Сидоров. — Я вряд ли достоин такого отношения, но как мужчина и человек снимаю перед твоим талантом шляпу.»

—Мама, ты очень осунулась, — сказала ей дочь, — щеки ввалились, глаза, как у загнанной лошади. Что-то случилось? Признайся.

Машка и дочь - подруги, хотя малявке только пятнадцать. Но их женские алгоритмы совпадают: Дашка живет ожиданием первого чувства, Мария — последнего. Самое смешное, что год назад она поделилась новостью — ей нравится мальчик из старшего класса Леня Сидоров. Мария хохотала, как сумасшедшая:

—Дочь, ты не могла выбрать что-нибудь оригинальнее? Любить Иванова, Петрова или Сидорова все равно, что на десерт предпочитать морковку. Вокруг итак много серого и однообразного, а чувства — это праздник жизни, эксклюзив.

Вот такую несла чепуху, не подозревая, что настоящий эксклюзив из чувства самосохранения нередко мимикрирует, прячась в оболочку обыденности. И что сама она в скором времени будет помешана на Сидорове.

—Случилось, — ответила она Дашке, — даже очень случилось. В твоей старой матери проснулась женщина, а больше я тебе ничего не скажу.

—И не надо, — согласилась дочь. — Хочешь цветной капусты? Капуста — продляет молодость.

Читать полностью »

Тина.

После Египта она заехала к родственникам в Таганрог, чтоб отмыть родным убожеством жизни привычку к роскоши, которую успела заиметь за двенадцать дней в комфортабельных отелях Африки. Азовское море после Средиземного показалось мутной лужей, а равнодушные соотечественники — неуклюжими пингвинами после гибких и страстных египтян, которые мимо не пройдут, чтоб не цокнуть языком или не послать воздушного поцелуя. Так что домой Валентина явилась уже приземленной и сразу позвонила подруге:

—Маха, ты еще жива?

—Ва! — заорала та дурным голосом.— Наконец-то мои гулены собираются! Вы что, совсем про меня забыли, бросили одну на произвол судьбы?!

Они встретились в любимом кафе «Львиное сердце», заказали жюльены, бутылку сухого и с наслаждением приступили к излюбленному занятию — душевному стриптизу.

—Ну, — валяй, затянулась Маша сигаретой. —Как говорит моя Зинаида — дело было?

—Какое там дело, — вздохнула Валентина. Эта толстая морда отморозилась до конца путешествия, даже не здоровалась! Но всевышний послал утешенье — мальчика портье, гибкого, страстного, цвета оливки, с нежной, шелковой кожей.

—Ты переспала с черным?— ужаснулась Мария.

—Ну во-первых я не расистка, — обиделась Тина. — Во-вторых, он не черный, а кофе с молоком. А в-третьих, почему сразу переспала? Просто был эпизод, из тех, что навсегда врезаются в память. Я пошла к морю, рано утром, когда все еще дрыхли. Средиземное море удивительное, цвета бирюзы, его хочется пить или упасть на волны и раствориться. Села на бережку, сбросила халатик, и вдруг слышу — сзади песочек скрипит. А это мальчик портье, тоненький, нежный прутик. Глаза пылают, рот приоткрыт, зубы — сахар рафинад! Кинулся мне в ноги и стал целовать колени, приговаривая — госпожа, о, госпожа!

—Может, он просил денег?— предположила Мария, — а ты, старая корова, предложила себя?

—Слушай, я ведь могу обидеться, — Фыркнула Тина. — С деньгами на море не ходят. Он явно запал на титьки, неужели не ясно? Что такое для оливкового портье два огромных, ослепительно-белых шара?

—И чем это кончилось?

—Ничем. Я позволила поваляться в ногах, пораболепствовать, а потом на тропинке показались люди, и он убежал. Но от него шел такой восторг обожания, что я сама себя возлюбила!

—Тогда за лучшего мужчину в мире, — предложила Мария, наливая вино, — после Крыма это мой самый любимый тост.

Читать полностью »

Тина

Валентина сразу заприметила этого мордатенького с неестественно большими кулаками.

—Боксер, — шепнула ей попутчица Люся, молоденькая жена провинциального чиновника, стреляющая глазками в каждого встречного.

Вечером во время шведского стола мордатенький подсел к Валюше за столик.

—Такие дамы и без охраны?— спросил он, цепляя вилкой щупалец осьминога.

—Телохранителей оставила дома, — парировала Тина.

—И зря, — пожурил боксер, — на такое тело многие захотят покуситься.

Валька знала с двенадцати лет, что главное ее достояние — не хороший голос и умение рифмовать, не лисьи глаза и курчавые волосы, не покладистый добрый характер, а большая тугая грудь. Комплимент боксера ее не удивил. Все развивалось банально до оскомины, а значит, не сулило ничего хорошего. С тех пор, как Тина сбежала от своего алкоголика, она мечтала о светлой любви и тихом благополучном замужестве. Ей бы такого Шурика, как у Таньки! Она бы его любила и холила, и никакие козлы с липучими глазами не украли бы и минутки ее внимания. Но преданые Шурики на дороге не валяются, а значит, придется вновь испытывать судьбу — вдруг мордатенький не сволочь, а обладатель нежного сердца, жизнь ведь любит порой парадоксы.

Вечером Тина приняла приглашение и отправилась к боксеру в гости. Василий Иванович оказался торговым работником из довольно престижной фирмы, а эту путевку в Египет он выиграл в лотерею, устроенную родной конторой по случаю юбилея шефа. Как человек занятой и женатый, он честно собирался подарить ее секретарше, но шеф возмутился: идея с розыгрышем принадлежала ему, и подобное равнодушие к его щедрости казалось оскорбительным. Пришлось изображать восторг и паковать чемоданы.

Тине понравилось, что Вася не скрывает женатого положения. Значит, наивно рассудила она, отношения не выйдут за рамки дружеских. И они действительно долго болтали, стоя на балконе под низким звездным небом и не спеша потягивая через соломинку мартини. Но когда Валюша взглянула на часы и выразительно зевнула в кулачок, сделав слабое движение к двери, тихий-мирный собеседник так резко рванул ее за руку, что она очутилась на широкой, покрытой зеленым атласом, постели.

Ей всегда хотелось безумной любви: мотаться за мужем-офицером по таежным гарнизонам, спасать где-нибудь в Африке с мужем-врачом больных проказой, лепить пельмени в вагончике мужу — начальнику грандиозной стройки века или ловить браконьеров с мужем - лесником. Ей бы родиться в революцию, или в 30-е годы, и тогда ее тяга к самоотречению не осталась бы невостребованной. Но время героических свершений кануло в Лету, и теперь героический ореол настоящего мужчины с легкой руки вершителей искусства унаследовали бандиты. Вон ее соседка Рита, взрослая тридцатилетняя дура, выгнала мужа- безработного, и, не стесняясь, хвастается романом с киллером.

—Они же отмороженные,— пыталась втолковать ей Тина, — им убить, что чихнуть! Он и тебя замочит! И сына твоего вреднющего.

На что балда отвечала:

—А может, я единственная слабость этого монстра?

Вот он продукт фальшивой западной культуры, где киношные киллеры влюбляются в своих жертв-блондинок и восстают против мафии!

Читать полностью »

Татьяна

Дерибасовская Тане не понравилась: и шумно, и людно и дымно. Кафе натыканы бестолково и густо, и цены сумасшедшие. Никто ни на кого не смотрит, и специфической одесской речи, знакомой каждому советскому человеку по анекдотам, не слышно в помине. Другое дело набережная. Море, чайки, белые брюки моряков, бикини загорелых девчонок. Народ блаженно расслаблен и при деньгах. И серебряные безделушки, которые Татьяна разложила на прилавке, покупает довольно охотно. Она сразу поняла, что попала в родную стихию. Разве справедливо всю жизнь вытирать носы дошколятам, трястись перед самодуркой заведующей, гороно и санстанцией, вести унылое существование примерной жены (утром — блинчики, в обед — борщ, на ужин — вареники), в то время, как душа создана для праздника общения и веселого куража! Не зря ведь, таскаясь субботами по рынку, она втайне завидовала веселому и разбитному братству реализаторов, подозревая, что они не просто торгуют, а тихонько радуются жизни в своем маленьком уютном мирке, выгороженном прозрачными стенами в бестолковом расхристанном мире.

Поторговать у моря Татьяне предложила соседка, как благодарность за мелкие услуги, связанные с присмотром за внучкой (профессиональная воспитательница, она умела ладить с детьми!) Проезд и жилье оплачивала, в пару давала опытную торгашку, и всё это летом, в разгар курортного сезона! Где еще убьешь сразу двух зайцев — и отдохнешь, и денег заработаешь!

И всё-таки Таня долго сомневалась – ехать - не ехать. Действительность оказалась и проще, и привлекательней, чем она думала. На набережной царил дух веселого братства, взаимовыручки и откровенного флирта. Девчонки матерились, то и дело сбрасывались на пиво с креветками и пикировались с парнями откровенными шутками. Большинству было лет по тридцать, плюс-минус пяток, но сорокалетняя Танька ощущала себя ровесницей. Поэтому когда шебутной весельчак Сережка стал подбивать к ней клинья, она нисколько не удивилась и не смутилась. Ну и что ж, что парню всего 25, бывают моменты в жизни, когда возраста не существует.

В тот вечер у Светки из Кременчуга праздновали день рождения. После работы прямо на пляже накрыли столы. Пили исключительно водку, заедая нехитрой закуской пофигистов — молодой картошкой, помидорами, огурцами и мочеными, с чесночком, баклажанами. Сидя на лежаке среди захмелевших и вконец расхулиганившихся девчонок, Танька чувствовала себя подростком, удачно сбежавшим из дома. Сережка травил анекдоты, примитивные и похабные, но они никого не коробили, всем было смешно и невероятно легко. Вдруг кто-то предложил выпить хором на брудершафт, и к Таньке потянулись сразу три пластмассовых стаканчика. Она, конечно, выбрала Сережку, и он припал к ее губам таким жгучим и жадным поцелуем, что Танька чуть не потеряла сознание. Она не помнила, как рассосалась компания, и они остались вдвоём. Все произошло прямо на песке, под шум прибоя. Сережка так страстно сорвал с нее пляжный халатик, что пуговицы брызнули фонтаном. А когда схватил, как ребенка на руки и закружил, покрывая поцелуями, она поняла, что погибла.

Читать полностью »

В отпуск разъезжались, как в детстве на каникулы: заранее повизгивая от сладости грядущих приключений. По случаю долгожданной свободы Тина накрыла стол, и вечно голодная Танька (вот уж корм не в коня!) с аппетитом поедала кокетливые канапэ, насаженные на цветные пластмассовые вилочки.

—За любовь!— кричали подруги, соединяя бокалы с шампанским, — за сладкое летнее безумство!

Маша смотрела на них и посмеивалась: до каких же пор в этих зрелых тетках будет бродить березовый сок инфантильности?

Какие рыцари, какая любовь, если им за сорок, а мужской контингент в этом возрасте или спился или страдает, прости господи, простатитом. Лично она не рядилась в детские платьица и старалась соответствовать возрасту, хотя, чего греха таить, и на старуху случалась проруха. Девять лет назад, например, когда ей стукнуло 35, она по уши влюбилась и решила переписать жизнь по новой. Сложила в чемодан самое необходимое, взяла на руки Алёнку и к вящему ужасу мамы рванула на Сахалин, где жил и отстаивал справедливость потрясший ее воображение настоящий мужчина Саша Хавкин, известный борец за права человека.

О, как грезила она новой жизнью, как мечтала о дикой роскошной природе и сильных, благородных людях. А таинственный остров оказался обычным куском пыльной суши, где вопреки романтическим ожиданиям не чувствовалась ни близость океана, ни оторванность от материка. Даже отдаленность родной Украины подтверждалась не голубым горизонтом и не пьянящим бризом, а кислым запахом испорченных фруктов, сгнивших еще по дороге с материка, и рыбным привкусом мяса, потому как и куры, и коровы, и свиньи на острове питались рыбной мукой.

Романтический порыв Машки, как и следовало ожидать, был жестоко наказан — Саша оказался не героем, а самовлюбленным павлином, и с тех пор как Машка, продав все золото, вернулась с детьми назад, она отдыхала душой в потрепанных одеждах старого прожженного циника. Только они, ее старые, взбалмошные подруги, знали, что в потайном уголке души она закопала уверенность: всё ещё будет, будет! И сладость губ, и трепет рук, и пьянящий запах черёмухи!

Но вернемся в то безумное лето, к её наивным подругам. Валентина, самая деловая, пробивная и фигуристая, наконец-то рванула в Египет, осуществив свою давнюю голубую мечту. Ехать из огня (за окном стояла жара 40 градусов), да в полымя ( в Египте зашкаливало за пятьдесят) было несусветной глупостью. Но делать глупости было в характере Тины. Причем, именно они, эти глупости, оборачивались для нее поразительной удачей. Например, три года назад она отправила дочь танцевать стриптиз в Германию, а та, конечно же, угодила в сети международных сутенеров. Другая бы спилась, скололась, сломалась, а верная дочь своей матери устроила настоящую революцию. Хозяев борделя повязали, а Лику за мужество наградили немецким гражданством, однокомнатной квартирой и безопасным местом стриптизерши в одном популярном кафе. И вот, танцуя в красном парике у шеста, девчонка зацепила какого-то деловара, который пригласил ее в мюзикл, девочка быстро стала звездой и заморочила голову некому Францу, тридцатилетнему владельцу сети отелей и казино. В итоге Тинина дочь выгодно вышла замуж и забрала к себе вторую сестру.

Под крыло к богатенькому зятю могла перебраться и мать, но она, вольная птица вольготных совдеповских просторов, предпочла остаться на родине, свято веря, что только здесь сможет обрести достойного претендента на вакантное место супруга. Потому что того, кому она наивно доверилась в восемнадцать лет и кто подарил ей богатый опыт сосуществования под одной крышей с конченным алкоголиком, она недавно и с великим трудом выперла из своей жизни.

Пока Тина жарилась в Африке, наивная и любвеобильная Татьяна отправилась в Одессу торговать на набережной бижутерией. А Машка, не мудрствуя лукаво, выбрала благословенный Крым, благо, что в кои-то веки ее поощрили на работе профсоюзной путевкой в санаторий.

Машка

Лунная дорожка начиналась прямо от постели. Маша зажмурилась, вбирая в себя звездный вечер и ароматы крымского лета, и, по-детски взвизгнув, упала на кровать.

—Девки!— простонала она в трубку, не спуская зачарованных глаз с разлитого по морю серебра, — Я в раю! Номер супер, с велюровой мебелью, море под балконом — ластится преданным псом, а луна висит в окне, как персональный светильник!

—А мужики? Мужики какие?— спросила Танька.

—Да на кой они черт сдались!— отмахнулась Маша, вспомнив седеньких, гладеньких, сытеньких, как пасхальные яички, соседей по этажу.

Скинув с себя одежду, она вышла на лоджию. Стоял конец августа, но в Крыму и не пахло осенью. Облитая лунным светом, она вдруг отчетливо поняла — в ее жизни случится НЕЧТО.

Обилие седеньких мужчин в санатории оказалось неслучайным. Здесь проходил трехдневный симпозиум геронтологов, обставленный с невиданной помпой. Кормили делегатов в соседнем зале, который от общего отделяла не дверь, а лепные колонны. Машкин столик был крайний, и, выглянув из-за крыла пухлого ангела, она увидела, что специалистов по старости потчуют икрой и семгой. От скуки она посчитала, что на 45 делегатов приходится только десять женщин, и все преклонного возраста. Правильно, зачем молодым проблемы старости? У них другие заботы.

Читать полностью »

Уважаемые читатели! Мы начинаем публиковать повесть Кати Михайловой "Лучший мужчина в мире". Каждый день мы будем публиковать новую главу.

Когда он наклонялся над Настей пощупать колено, балагуря густым медовым голосом, она испытывала забытое томление внизу живота. Окружающий мир исчезал, и ей безумно хотелось обвить руками эту крепкую шею.

Новая Настина жизнь началась с четверга. Пытаясь втиснуться в троллейбус, она оперлась ногой на пустое пространство. Рука еще успела ухватиться за чью-то спину, но грубая кожа куртки выскользнула, и навстречу ринулась земля. Потом многие говорили, что Настя родилась в рубашке, потому что чудом не угодила под колеса.

Нога - предательница была наказана тем, что лежала на снегу пяткой вверх, носком вниз. Но при этом, как ни странно, совсем не болела! Процесс медосмотра оказался куда чувствительней, что, впрочем, не помешало Насте заметить, до чего хорош был доктор.

—Перелом сложный, оскольчатый, нужна операция и аппарат Елизарова, — сказал он озабоченно и перевел взгляд на Настиного мужа: — Будем ставить?

Муж ничего не решал ни в Настиной, ни даже в собственной жизни. Он давно и без всяких угрызений совести сел ей на шею, но бутафорскую роль главы семьи вёл исправно. Вот и теперь, вооружившись списком лекарств и медикаментов, он послушно побежал к жене на работу – просить материальную помощь. Работа не подкачала. Лекарства купили, аппарат оплатили и даже прислали гонца с профсоюзной корзиной фруктов.

В отделении, где, судя по всему, Надя прописалась надолго, царил и правил Бог по имени Борис Яковлевич. Больные его обожали, а у него для каждого находилось доброе словечко. Настя влюбилась мгновенно и бесповоротно, она ловила каждое слово доктора, каждый взгляд, и заряжалась от них, как батарейка. Сказать, что к Насте он относился с особым вниманием, было бы явной гиперболой. Предметом профессиональной гордости, а, следовательно, и симпатии травматолога, была женщина средних лет по имени Катя, занимающая нестандартную койку с перекладинами по периметру. Она лежала здесь уже три месяца после того, как выпала с шестого этажа вместе с оконной рамой. Периферийные врачи пророчили ей полную неподвижность, но Борис Яковлевич собрал Катю по косточкам, нанизал все это на арматуру, и теперь, как садовник, любовался прекрасными всходами: Катя уже владела руками и могла стоять, растопырив полные ноги в грубых металлических кольцах.

Вокруг нее бесконечно хлопотали преданные родственницы: то делали массаж, то обтирали водой, то мыли голову, то в четыре руки поднимали с постели. Муж приезжал через день, перебивал устойчивый запах больницы ароматом хороших духов, вешал на перекладину кровати штору, и супруги, отгородившись от мира, интимно шептались минут пятнадцать. Муж привозил заморские деликатесы - мидии, консервированные ананасы и баночки с икрой. Иногда вкуснятина перепадала и Насте, а Борис Яковлевич от угощений отказывался, хотя Катя и уговаривала его попить кофейку.

Она вообще откровенно клеила доктора, что вызывало в Настиной душе просто тайфун возмущения. Ну как не стыдно иметь богатого, заботливого мужа и претендовать при этом на любовь больничного божества? Но Настино мнение никого не волновало, и на глазах у неё больная и доктор с взаимным упоением вязали на невидимых спицах сложный узор романтических отношений. Проверяя функцию мышц, Борис Яковлевич бережно приподнимал батистовую, с вышивкой, рубашку больной, из- под которой доверчиво выглядывал пушистый треугольник, и голос его пьянел.

Читать полностью »