Женщина сидела одна за столиком, рассчитанным на двоих, и смотрела в окно, где улица жила своей жизнью. Поток людей торопливо несся мимо, обтекая неспешно идущих одиноких пешеходов, парочек погруженных в свои отношения, не видящих никого и ничего вокруг. Приезжих, выделяющихся из толпы по тому интересу, с которым они разглядывали дома и магазины, останавливаясь у витрин. Одиноких старух, с решимостью камикадзе преодолевающих сопротивление людского потока до ближайшего магазина и молодых матерей, нетерпеливо дергающих за руку детей, которые, почему-то всегда оглядываются назад.
"Действительно, почему"? - Татьяна с любопытством наблюдала за пятилетним мальчишкой, которого мать тянула за руку, принуждая идти быстрей. А тот, повернув голову, с интересом что-то разглядывал позади себя. Татьяна проследила за его взглядом, но ничего интересного не заметила. Видимо, только детям дано видеть то, что взрослые не замечают.
Татьяна помешала ложечкой чай, следя, как мелкие чаинки кружатся в чашке. Она всегда разрывала пакетик, это был ее пунктик, что вызывало глухое раздражение у мужа. Впрочем, в последнее время у него вызывало раздражение не только это. Она сделала маленький глоток и опять посмотрела на улицу.
Эти полчаса в кафе были для нее отдохновением. Вот так сидеть после рабочего дня, наслаждаясь хотя бы иллюзорной оторванностью от людей, покоем, молчанием. Ее полчаса, а потом... Дом, где надо быстро приготовить ужин, прибраться и встречать мужа с улыбкой на лице.
По стеклу сначала медленно, потом все быстрей побежали ручейки. Татьяна вздохнула, - "дождь, опять дождь". В детстве она любила дождь, а теперь... Казалось, звуки становились громче, резче. Они обрушивались на нее надоедливым шумом, вызывая ломоту в висках. В голове мелькнула мысль, что зонта у нее нет, хотя уже с утра небо на западе хмурилось, и облака слишком низко плыли над городом.
Народу в кафе резко прибавилось. Смеясь, ввалилась целая компания молодежи.
"Время уходить", - подумала она. Быстро допив чай, уже хотела подняться, как перед столом выросла фигура мужчины.
- Разрешите?
Мужчина вопросительно смотрел на нее сквозь линзы больших очков, сидящих на крупном носу, в темных с проседью волосах блестели капельки воды. Татьяна хотела ответить, что столик освободился, что она уходит... Но внезапно передумала и молча кивнула головой.
- Вы извините, не хотел нарушать ваше одиночество, да мест нет, - мужчина конфузливо улыбнулся.
- Вы не нарушаете. Мое одиночество нарушилось тогда, когда я появилась на свет..., - произнесла Татьяна и ужаснулась тому, что сказала. "Еще подумает, что я какая-нибудь занудная старая дева, старающаяся поразить воображение", - Татьяна украдкой бросила в его сторону взгляд, готовая увидеть скрытую насмешку, но мужчина, опустив глаза, сосредоточенно мешал ложечкой в чашке. "Вставай и иди, чего расселась?", - подталкивал ее внутренний голос. Но, то ли на улице шел дождь, то ли она пригрелась, сидя в этом уютном кафе... Уходить не хотелось.
Помешав чай, мужчина аккуратно положил ложку на блюдечко, бросив взгляд в окно, произнес:
- Дождь.
Татьяна, посмотрев на него, промолчала.
- Вы сегодня чем-то расстроены, - продолжал мужчина, делая глоток и ставя чашку на блюдечко.
Она уже хотела изобразить удивление, но странная апатия сковала желание играть, вскидывая в изумлении брови. Улыбаться, с интересом бросая на него взгляд...И поэтому спросила спокойно, даже равнодушно:
- Мы знакомы?
- Вы каждый день пьете чай и уходите. Каждый день в одно и то же время,- продолжал мужчина безмятежно, будто они говорили о знакомом человеке.
Татьяна посмотрела на него более внимательно, стараясь уловить в его внешности знакомые черты бывших однокурсников или одноклассников, но не находила.
- Да, - сказала она осторожно, - я люблю здесь сидеть. Никто не мешает, - она сделала ударение на последней фразе. - Отдыхать после рабочего дня.
Мужчина согласно кивнул головой, пропустив мимо ушей намек, или не поняв его.
- Да, я сюда часто захожу. Здесь тихо... Правда, сегодня аншлаг, - он обернулся, посмотрел в зал.
- Мне пора, - произнесла Татьяна. Ей неприятна была мысль, что за ней следили, что одиночество, которое она так бережно несла в себе, было нарушено чужим пристальным вниманием.
- Не уходите.
Сняв очки, мужчина поспешно протер линзы салфеткой, подняв близорукие глаза на Татьяну, добавил. - Посидите со мной. Конечно, вы не обязаны. Просто я так привык видеть вас каждый день на этом месте, что по глупости своей подумал, что мы почти знакомы.
- Не думала, что я еще в таком возрасте, когда меня хочет снять мужчина, произнесла Татьяна сухо. - Следующим шагом будет жалобная песня о том, что вас не понимает жена.... Что вы так одиноки в толпе... Ну что там у вас, давайте, не стесняйтесь. Я, может, сделаю вид, что поверю вам!
- Я не одинок, у меня нет жены, и я не подсел к вам, чтобы снять. Ужасное слово, совершенно уничижающее достоинство человека. Почему я заметил вас? Вы всегда разрываете пакетик и высыпаете чай в чашку. Не поверите, но я тоже высыпаю чай из пакетика: не выношу привкус бумаги в чае. Извините, я сейчас встану и уйду, - проговорил мужчина скороговоркой.
- И когда вы начали следить за мной?
- Следить? - мужчина смешался, отрицательно покачав головой. - Был жаркий день, на вас была легкая белая блузка с такими большими маками. - Он раскрыл ладонь. - Вы прошли к столику, не обращая ни на кого внимания и, когда официантка принесла чай, разорвали пакетик, высыпав чай в чашку. Вы сидели, о чем-то думали, а потом...Так же, не глядя по сторонам, ушли. Вы не смотрите на людей? Почему?
- Почему? - удивленно переспросила Татьяна. - А почему я должна смотреть на них?
- Не знаю... Вам не интересно? А я люблю рассматривать людей.
Они помолчали. Татьяна вспомнила тот летний день, было действительно жарко. Город плавился в жгучих лучах июльского солнца. На ней была блузка с красными маками, которая ей очень нравилась, но которая не нравилась мужу, и она больше никогда ее не надевала.
- Она безвкусная, - сказала Татьяна.
Мужчина вопросительно посмотрел на нее, и она добавила, - блузка... Безвкусная и аляповатая.
- Мне не показалась она аляповатой! - мужчина рассмеялся добродушным смехом.
Неожиданно для себя Татьяна улыбнулась.
- Так долго...- она сделала паузу, ожидая, что мужчина поинтересуется, что она хотела сказать, но он молчал. - Так долго вы ждали, чтобы подойти ко мне... По современным меркам три месяца....Почти брак...
- Слышу некоторый сарказм в ваших словах.
- Не скрою, да... Хотела придать некоторую ироничность своим словам... Вам не понравилось?
Мужчина, улыбнувшись, снял очки, опять протер линзы. Глядя, как он улыбчиво ушел от ответа, Татьяна вдруг подумала, что муж уже пришел домой, а ее нет. Нет на столе ужина, в квартире беспорядок, оставленный двумя спешащими на работу людьми. Ей хотелось посмотреть который час, но она передумала.
- Вижу замешательство. Вас ждут?
- Муж... - Она помедлила, потом добавила. - Я бы выпила еще чаю.
Когда официантка поставила перед ней чашку, Татьяна взяла пакетик и, вопросительно взглянув на мужчину, решительно разорвала его, высыпав содержимое в чашку. Поймав его улыбку, Татьяна вдруг почувствовала необыкновенное спокойствие, и еще, - ушло волнение. Это состояние души было такое необычное, такое новое, что она замерла, прислушиваясь к себе. Вот так внезапно, почему-то перестало волновать что муж, придя домой и, не застав ее, будет нервничать, злиться... Муж...Энергичный, амбициозный, стремительно продвигающийся по карьерной лестнице финансового аналитика банка. Перед глазами неожиданно проявилось лицо женщины. Татьяна, с бесстрастием постороннего человека разглядывая это лицо, вдруг подумала, что не замечала очевидное, а может, не хотела замечать? Внезапно крамольная мысль холодной змеей шевельнулась у нее в груди, что свои лучшие годы она потеряла в браке с мужчиной, который не любил ее. Эта спонтанно пришедшая мысль настолько поразила ее, что она даже на секунду закрыла глаза. Но и это мгновенное волнение ушло, словно спала нахлынувшая волна.
- Это раздражает его, - сказала она.
- То, как вы рвете пакетик?
- Вы фатально проницательны.
- Это не трудно, одинокую женщину видно.
- Одинокую? - Татьяна опустила глаза. - Я не одинока. Хотя...- Она замолкла, рисуя ногтем круг на салфетке. - Что такое - одиночество? Вот вы сказали, что не одиноки и, однако, у вас нет жены. Значит, есть друзья? Но у друзей свои заботы, своя жизнь... И в этой жизни вы для них - отведенный час, короткий промежуток междувременья...
- У меня есть я, - пошутил мужчина. - А еще есть мысли, книги...и работа.
- Это не восполняет вакуум. Человек должен любить и быть любимым. Все остальное - суррогат, противоестественный природе. Когда не к кому доверчиво прижаться... Это и есть настоящее одиночество.
- У меня есть собака, когда я прихожу домой, она очень доверчиво прижимается, - опять отшутился мужчина, но Татьяна видела, как он напрягся, как за шуткой хочет скрыть что-то очень глубоко интимное, ту запретную зону, куда постороннему человеку хода нет.
- Так в чем несовпадение? Вы не одиноки, хотя у вас нет жены. А я - одинока, хотя есть муж... Где-то скрывается логическая ошибка, вы не находите?
Мужчина засмеялся, - вас не проведешь...
- Вот вы и ушли от ответа, - промолвила Татьяна и бросила взгляд в окно, за которым уже погасли краски, и сумерки, пришедшие на смену дню, притушили его резкость. Дождь не прекратился, и перед кафе образовалась большая лужа.
- Смотрите, как люди по-разному ведут себя перед лужей, - кивнула Татьяна на окно. - Кто-то перешагивает, кто-то обходит, а другие просто идут по ней... Мне кажется, это и есть ответ на мой вопрос. Одиночество.... Оно разное. Какой человек, такое и его одиночество. Каждый одинок по-своему. Мне надо идти... Уже надо...- Промолвила Татьяна.
- Да, поздно, - согласился мужчина.
- Пора возвращаться. Мне к мужу, вам - к своей собаке. Она ждет вас и очень беспокоится. Каждый раз, глядя вам в спину, она думает, что вы ее бросаете. И так каждый раз...
- У вас есть собака?
- Нет... У мужа аллергия. Прощайте... "Вряд ли я еще зайду в это кафе", - подумала Татьяна, глядя сквозь линзы очков в усталые глаза, которые смотрели на нее с немым вопросом, на который она не хотела отвечать.
- Вы придете ... Завтра?
- Да, - Татьяна кивнула головой и, встав из-за стола, взяла сумочку.
Улыбнувшись мужчине, она пошла между столиками, чувствуя спиной его взгляд. - "Может быть, я и приду... Но зачем?.. Нельзя повторять то, что уже было"...

Глава 2. Цвет зимы - тревога

Плотная толпа внесла Константина на эскалатор и, ступив на узкую ступеньку, он замер. Ему нравились эти несколько минут вынужденного бездействия: можно было бездумно рассматривать людской поток, движущийся навстречу, рекламные щиты... Женщина, стоящая впереди, сняла шапку, и на него пахнуло тонким ароматом вербены.
"Может, подарить ей духи? Хотя... Он даже не знает, какие она любит. Вернее, раньше знал, а теперь...".
Женщина поправила рукой пышные рыжеватые волосы, и он подумал, что у дочери такие же красивые вьющиеся волосы.
"Да, куплю еще конфеты, - решил он, - конфеты и цифровой фотоаппарат, - дочь будет рада. Она любит сладкое. А может, у нее уже есть фотоаппарат? - Вдруг с холодком в сердце подумал Константин. - Надо было потихоньку выяснить, какой она хотела бы подарок."
Выйдя из метро, он неспешной походкой направился к дому, который виднелся неподалеку. Сквозь легкую дымку пробивалось солнце, и воробьи, радуясь кратковременной оттепели, с оглушительным гвалтом купались в луже талой воды. Уже подходя к подъезду, Константин неожиданно увидел синий "опель" дочери, и в глубине души шевельнулась тревога. Но, увидев, как дочь спокойно выбирается из машины и, улыбаясь, ждет его, успокоился, невольно прибавив шаг.
- Привет, па...
- Ты почему здесь сидишь? У тебя же ключи... Зашла бы домой.
- Нет, - Вера качнула головой, внимательно рассматривая отца. - Не хотелось столкнуться с твоей пассией...
Константин невольно вспомнил нервные длинные пальцы, рвущие пакетик с чаем, и уклончиво улыбнулся, - нет у меня пассии. В следующий раз заходи домой, самое неожиданное, на что ты можешь наткнуться, - это бардак. Пойдем, Гамлет уже наверное почувствовал, что ты придешь... Ждет, ткнувшись носом в дверь, и сопит. - Засмеялся Константин, обнимая дочь за плечи и пытливо всматриваясь в осунувшееся лицо.
Вьющиеся каштановые волосы, серые глаза под разлетом бровей и ямочка на подбородке, - Вера была копией отца, за что в детстве ее в шутку звали - папа Костя.
- Ты похудела... Денег хватает?
- Да уж побольше, чем у тебя, - снисходительно бросила дочь. - Ты тоже не очень похож на Гаргантюа.... Все в сухомятку, наверное?
Не успел Константин отворить дверь, как им в ноги, чуть не сбив, бросился Гамлет, повизгивая то восторга. Вера склонилась над собакой и, лохматя загривок, ласково произнесла:
- Соскучился, бандит...
- Конечно, соскучился. Ты давно не заходила.
Константин с тревогой исподтишка наблюдал за дочерью. По тому, как она опускала глаза, когда он на нее смотрел, улыбалась, чуть кусая губы, - привычка, от которой ее так и не отучила мать, он понял, что дочь хочет ему что-то сказать, и не решается. Пройдя на кухню, он достал из холодильника торт, который купил вчера, повинуясь внутреннему импульсу...Теперь понял, - подсознательно он ожидал, что к нему придет дочь.
- Я только маленький кусочек, - произнесла Вера, садясь на свое любимое место и, окидывая внимательным взглядом кухню. - Не ощущаю женского присутствия, и в ванной комнате не заметила прокладок...
- Вера! - укоризненно промолвил Константин, включая чайник.
- Да, ладно, па... Ты же не монах... Не буду, не буду,.. - она поднялась и, обняв отца, виновато посмотрела ему в глаза - Пап. Не хотела тебя огорчать, но я не смогу прийти к тебе на Новый год. Понимаешь...
- Не надо, - Константин взял дочь за плечи и усадил на стул. - Не надо оправдываться. Ты вправе проводить время так, как считаешь нужным. Ничего страшного... Пойду к Михаилу, он приглашал к себе...
Вера посмотрела на отца и улыбнулась, - спасибо тебе, что не обижаешься. Я и подарок тебе заранее принесла, положишь под елку.
Вынув из сумки коробку, она протянула отцу.
- Придется и тебе положить подарок под елку, - с этими словами Константин принес фотоаппарат, завернутый в блестящую упаковку. Он старался не показывать виду, что расстроен: ему хотелось, как в прежние времена провести новогодний вечер с дочерью: болтать ни о чем, пить шампанское, и смеяться, подшучивая друг над другом. Но с каждым годом, дочь все дальше и дальше отдалялась от него, уносимая стремительным потоком своей взрослой жизни.
- Как Вадим? Не обижает?
- Нет, - коротко бросила дочь, насыпая в чашку кофе.
- Замуж не собираешься? - осторожно поинтересовался Константин.
- Нет, - так же коротко ответила Вера и, достав из холодильника сливки, налила в чашку.
- Почему? Сомневаешься?
- Пап, ты от жизни отстал, - засмеялась Вера. - Ну кто сейчас женится? У нас отличные отношения, регулярный секс и четкое разделение домашнего труда...
- Но так не может продолжать долго... Тебе уже скоро тридцать, а дети?
- Ну, ты как мама. Она мне все мозги проела. Да и подумай, сейчас рожать? Квартиры нет, вот заработаю на квартиру, потом и рожу.
- Кто мешает вам жить здесь?
- Нет, па... Это невозможно, не начинай. Ты, лучше расскажи, как сам живешь. - Она почесала за ушами Гамлета, уютно устроившегося у ее ног.
- Живу... Работаю, читаю, иногда хожу в театр. Опять же, Михаил не дает покоя...
Как мама?
- Поехала со своим на Канары.
- Как она?
- С тобой она была спокойней.
- Спокойней? - Константин удивленно посмотрел на дочь.
- Понимаешь, пап. Она все время как на переднем крае. Не может позволить себе расслабиться. У них с сексом, наверное, все пока в порядке, раз он ее еще не бросил. Но пап! Он же моложе ее на десять лет! Время берет свое. Она уже не та, что была восемь лет назад, чуть просела. Да и работа... Этот их бизнес... Не знаю, что-то у них там с налогами...В последнее время она стала нервная. - Вера помолчала, потом произнесла:
- Вы с мамой никогда не ссорились, я считала вас идеальной парой. Почему так все получилось?
- Что все?
- Почему мама ушла от тебя? Не поверю, что только из-за денег.
- Когда женщина уходит от мужчины, - виноват мужчина, что не смог ей дать то, что она хотела получить. Ты же помнишь, был сложный период в нашей жизни, и хорошо, что мама, как бухгалтер смогла устроиться в фирму. Могу ли я осуждать ее за выбор, который она сделала? Как можно осуждать женщину, которая дала мне такую прекрасную дочь?
Константин взял в руку ладонь дочери и сжал, - только за одно это я благодарен ей. А то, что она влюбилась в другого и ушла к нему...
- Какой ты наивный, - вздохнула Вера. - Дон-Кихот, честное слово...Читаешь лекции по психологии, а жизни не знаешь... Любовь... Сейчас время секса и денег. Чем больше у тебя денег, тем больше ощущаешь себя человеком.
Заметив, как упрямо сдвинул брови отец, Вера ласково погладила его по руке, -вижу, как ты кривишься в душе... Но это так, па... И я такая же, как мама: и мне хочется загородный дом, классную машину, отдыхать на Канарах, и чтобы тряпки на мне были не с базара... А ты говоришь... Замуж. Нет. - Вера покачала головой, для убедительности чуть стукнув ладонью по столу. - Я уже готова для того, чтобы начать свое дело. Свое, понимаешь? Где ты - хозяин, а не так как сейчас...Устраиваешься на работу, тебя прельщают прибылями, процентами... Ты выкладываешься, раскручиваешь дело, потом проходит время, и шеф заявляет, что в компании трудности с деньгами. Сначала уходят проценты, потом он начинает платить в полтора, потом - в два раза меньше... И ты понимаешь, что пора уходить... Но куда? Везде одно и тоже... Нет, па... Пока есть молодость, здоровье, кураж, в конце концов... Надо выбиваться!
Константину вдруг захотелось подойти и, обняв дочь, спрятать на груди, как всегда делал, когда маленькая дочь прибегала к нему, чего-то испугавшись...Но он, подавив этот порыв, только сказал:
- Я боюсь за тебя. В наше время не было так трудно. У нас была молодость... А у вас только работа и деньги...
Вера улыбнулась отцу, - па,.. ты не бойся за меня. Это мое время, моя эпоха, и я в й в ней своя...
- А Вадим как? Его устраивает как вы живете?
- Конечно, на двоих квартира обходится дешевле...
- Я не об этом...
-Ах, ты о любви...- усмехнулась Вера. - Мужчину все устраивает, пока это не задевает его интересов. Так что, все у нас отлично, ты не волнуйся и не надо бояться. Если у меня не получится так, как я хочу...Выйду замуж, и буду рожать, что еще остается...
Константин смотрел на дочь и думал, что, наверное, это хорошо, что она такая резкая, циничная. Что у нее есть голова на плечах, и она четко идет к своей цели. Будь она мягче, женственней, наверное, ей бы пришлось труднее.
Вера отрезала кусок торта и, откусив, покачала головой. - Вкусно...
Она слизнула крем с пальцев и причмокнула, - хоть у тебя побалуюсь. Я же на фитнес хожу, фигуру надо беречь... А ты... - Она пытливо посмотрела на отца. - Так и живешь один? Не поверю, что женщины на тебя не обращают внимания. У тебя такая интересная седина на висках...
Константин засмеялся. Взяв салфетку, он протянул дочери. - Вытри нос, прямо как в детстве, всегда испачкаешься...
Дочь не догадывалась, что своими вопросами затронула воспоминание, которое он спрятал глубоко внутри. Константин еще долго ходил в кафе, пока не понял, что та женщина ушла в осенний дождь, чтобы никогда не вернуться. Если бы он догадался об этом...Остановил бы ее? Он не знал... Но иногда, в зыбкой грани между сном и явью, перед его внутренним взором возникали грустные глаза и нервные длинные пальцы, разрывающие пакет с чаем.
- Ты не увиливай, или может быть, мужчинами интересуешься? А что? ...- Вера хмыкнула, глядя как отец, вкинув брови, снял очки и стал протирать линзы салфеткой. - Это сейчас модно... Знаешь, я тебя пойму... И даже не буду осуждать!
- Вера! - Константин надел очки и, взглянув на дочь, внушительно произнес: - У меня такое впечатление, что в другой жизни я был твоим зятем, а ты - моей тещей!
Они рассмеялись.
- Я серьезно! - хохоча, проговорила Вера, уклонившись от шарика, который Константин скатал из салфетки и запустил в дочь.
Гамлет подскочил и, лая, стал кружить по кухне, всем своим видом показывая, что и он не прочь принять участие в веселье.
- Сейчас серьезно тебя в угол поставлю, совсем распустилась, - смеялся Константин, а на душе было невесело и тяжело, - "наверное, все отцы проходят через такое, - подумал он, - дочь взрослеет, и ты уже не авторитет для нее, и она уже смотрит на тебя со снисхождением и думает, что у нее все будет по-другому"...
- Береги себя, - произнес он, стараясь скрыть тревогу. - И не забывай, что ты все-таки женщина, а не старшина в юбке... Мужчинам командир не нужен...

Глубокой ночью, глядя, как за окном метель закручивает снежные водовороты, Константин вдруг подумал, что он похож на человека, неожиданно застигнутого ураганом в своем утлом жилище. Стены вокруг рушатся, поток воздуха выносит дорогие сердцу и памяти вещи, что скопились за все годы жизни, а он сидит посреди этого хаоса один, и никого нет вокруг, только бушующая стихия, готовая смести и его с этой земли...

 Глава 3. Цвет весны - надежда

Трагическая музыка, шаг за шагом, входила в ее душу, тревожа и заставляя трепетать сердце. Неосознанно повинуясь этому движению, она погружалась вглубь себя, словно поглощаемая глубокой воронкой, куда не проникает свет, и где господствует мрак, отчаяние, боль и...покой. Все как в безумном водовороте смешалось и тянуло ее на дно... Где невозможно сделать хотя бы еще один глоток воздуха, чтобы воскреснуть...
Прозвучал заключительный аккорд, оркестр стих, и грохот аплодисментов вернул ее в зал. Татьяна вздрогнула, очнувшись.
- Чудесное исполнение! Сколько мощи, экстаза!
Чуть повернув голову, она увидела позади себя меховое манто и пустые глаза, с холодным бесстрастием встретившие ее взгляд. Поднявшись с кресла, медленно пошла по проходу, в голове еще звучала музыка, и даже эта бездушная кукла своим возгласом не испортила ей настроение. В гардеробной, где уже толпился жаждущий поскорее выбраться на свежий воздух народ, Татьяна, пристроившись в конец длинной очереди, отдалась неторопливому течению своих мыслей.
Было ли неожиданностью, что муж ушел от нее? Нет...Осознание неотвратимости того, что должно было произойти, - уже давно зрело где-то глубоко внутри, наполняясь кровью, обрастая мясом, обретая свою, независимую от нее жизнь. И наконец, разродилось: в муках и болью... Но она уже была готова. Готова к тому, как он, глядя мимо нее, произнесет то, что она давно ожидала, и поэтому встретила со странным спокойствием, близким к безразличию. Это потом она ощутила пустоту внутри, и слезы жгли глаза, так и не найдя выхода. И еще долгие, долгие дни, недели она ходила словно по краю пропасти, боясь оступиться. Но постепенно и это куда-то ушло. И остались она и музыка, - спасательный круг, вынесший ее из темных вод тоски.
Накинув пальто, не застегиваясь, Татьяна вышла из консерватории и вдохнула вечерний воздух, пропитанный свежим запахом распустившихся листьев. Этот запах - чистый, еще не убитый пылью большого города заставлял трепетать ее ноздри. Пока она была на концерте, прошел дождь, и звуки города обнажились, зазвучав более обостренно. Но сегодня город не раздражал ее своей суетой и грохотом. Странная умиротворенность снизошла на нее. Она внезапно поняла, что трагическая музыка "Реквиема" окончательно растворила в ней ту незащищенность, которая мучительной тяжестью сковывала до сих пор ее сознание. Поняла, что в ней зародилось странное ощущение освобождения, и она бережно начала лелеять в себе это ощущение, боясь, что оно так же внезапно, как и появилось, может исчезнуть.
Татьяна стояла на перекрестке, ожидая, когда зажжется зеленый сет светофора, взгляд ее, не задерживаясь, скользнул по лицам прохожих и застыл на вывеске кафе. Воспоминание услужливо преподнесло дождливый осенний день и мужчину, с немым вопросом глядевшего ей в глаза. Уже давно зажегся зеленый свет, а она все стояла и смотрела на зеркальные окна кафе. "Наверное, он приходил и ждал ее... Или нет"? - перед глазами возникло лицо с ямочкой на подбородке, улыбчивые серые глаза и, неожиданно для себя, Татьяна решила, что зайдет в кафе.
Толкнув дверь, она вошла в пахнущий ароматом кофе зал и, окинув быстрым взглядом посетителей, усмехнулась, - "было бы слишком банально и неправдоподобно вот так прийти и встретить его, сидящим за этим столиком и ждущим ее. Как она тогда не поняла, что, может быть, это судьба ей намекнула, дала знак. А она по своей глупости или самомнению не обратила на этот знак внимания". Пройдя к столику, она села, подперев ладонью подбородок, стала смотреть в окно. Ее мысли, сделав круг, привычно вернулись к мужу... Но она вдруг поняла, что не хочет думать о нем. Он остался там, до того мгновения, когда музыка мощным потоком вымыла из нее все воспоминания о нем.
Сумерки опускались на город. Это был уже не день, но еще и не ночь... И этот переход таил в себе какое-то магическое таинство. Казалось, звуки становились мягче, приглушенней. Даже небо как будто приблизилось, и воздух уплотнялся, становясь более осязаемым...Странно, но иногда в это зыбкое межвременье, подталкиваемая какой-то неведомой силой, она стремилась куда-то идти, - совершенно бессознательно и бесцельно...
Татьяна размешала сахар в кофе, подхватив ложечкой молочную пену, поднесла ко рту и, невольно бросив взгляд в окно, замерла. Уже стемнело, и свет фонарей искажал привычные предметы, придавая им иные очертания. Тогда, полгода назад, он показался ей старше, и даже ниже ростом. Размашисто шагая рядом с мужчиной, который что-то оживленно ему рассказывал, он внимательно слушал, чуть хмуря брови. Татьяна следила за ним, не в силах оторвать взгляд. Не осознавая до конца, что делает, она бросила ложку; лихорадочно порывшись в сумке, достала кошелек, вынув деньги, положила на стол. Стараясь не замечать недоуменные взгляды посетителей кафе, быстрым шагом, почти бегом, вышла на улицу и посмотрела в сторону, куда ушел он. Заметив неясные в опускающихся сумерках силуэты мужчин, переходящих дорогу, подумала, - "они пойдут по бульвару, если сяду на троллейбус и проеду одну остановку вперед, то опережу их... Идиотка, полная дура", - ругала она себя, но ноги уже несли ее на остановку троллейбуса. Внутри все дрожало от непривычного возбуждения, ее разбирал смех.
"Остановись, пока не поздно! Совсем с ума сошла"! - со страхом кричал внутренний голос.
"Да, хочу сойти с ума...Хоть раз в жизни"... - возразила Татьяна.
- Вы мне? - старичок с любопытством уставился на нее, поправив слуховой аппарат в ухе.
Татьяна посмотрела на старичка, не понимая, о чем это он ее спрашивает, как вдруг до нее дошло, что она говорит вслух. Не отвечая, она вышла из троллейбуса и, перебежав через дорогу, сразу увидела идущих навстречу мужчин. И тут ей стало страшно. Отвернувшись, вдруг поняла, что боится... Боится встретиться с ним взглядом. Это было так необычно, она уже и забыла, как может кружиться голова от волнения. Взяв себя в руки, медленно пошла навстречу.
Они прошли настолько близко, что Татьяна даже уловила запах его туалетной воды, но незнакомец из кафе, не поднимая глаз, продолжал внимательно слушать рядом идущего мужчину.
"Ну вот и все... Какая ты наивная дура... Иди домой, влезай в свой старый халат, тапки, и пялься в телевизор", - с издевкой проговорил внутренний голос.
Не оборачиваясь, Татьяна шла вперед. Мелкий гравий чуть поскрипывал под ногами. Сердце снова билось ровно и спокойно: волнение ушло. Но странно, она не испытывала ни разочарования, ни обиды... Наоборот, этот эпизод вдруг обнажил то, что, видимо, было скрыто от нее самой - желание жить... Вот так, бросить недопитый кофе, как сумасшедшая помчаться за мужчиной... В этом было что-то новое для нее. И это новое ей нравилось.
Сидя в вагоне, с грохотом несшим ее под землей, она смотрела на черные окна и думала, что годы жизни с мужем изменили ее. Почему так получилось, что живя рядом с человеком, близким человеком, она не попала в тот круг, который он очертил для себя, а осталась снаружи? И в то же время, муж, вторгшись в ее пространство, полностью подавил ее индивидуальность, слепив жену, удобную для себя? Почему она позволила так поступить с собой? Не хватило воли... или желания? Может, поэтому, живя с мужем, она оставалась, по сути - одинока? Еще немного, и она стала бы думать, как он, любить то, что он любит, поступать так, как ему нравится... Возможно, именно сейчас она вновь сможет ощутить себя такой, какой она была, и какой она должна быть... Как это бывает, когда два человека встречаются? Ты смотришь ему в глаза и понимаешь - он именно тот, кто тебе нужен... Но ты не думаешь о том... А ты... Ты нужна ему? Может, он - одиночка по своей духовной сущности, и ему никто не нужен?
Татьяна вспомнила осенний день, дождь... Почему ей тогда стало так спокойно и легко с тем незнакомым мужчиной? Тогда она не понимала, или не было душевных сил сесть и подумать? Когда человек открыт, пускает тебя в свое пространство - это ли не проявление любви, доверия... Того доверия, которого никогда не было между ней и мужем.
Они жили в одной квартире, спали в одной постели, ели за одним столом, но, по сути, каждый жил своей жизнью. Два мира, которые так и не нашли точек соприкосновения.
Ночью она внезапно проснулась, - "может, купить щенка? Он говорил, что у него есть собака". Она представила, как входит в квартиру, и ей в ноги с лаем бросается теплый комок шерсти. "Только маленькую, - засыпая, подумала Татьяна, - маленькую ласковую собачку, которая прогонит тишину из дома"...

Птичий рынок встретил ее шумом и гвалтом. Она даже несколько растерялась но, услышав лай, пошла в том направлении, протискиваясь сквозь толпу людей, жаждущих обзавестись живностью. Воскресный день выдался не по-весеннему жарким, и Татьяна даже пожалела, что на ней пальто. Подойдя к вольеру, где, сбившись в кучу разноцветные комки шерсти посапывали, уткнувшись друг другу в бока, она в замешательстве застыла. Бойкая владелица щенков, окинув цепким взглядом покупательницу, поинтересовалась, доверчиво посмотрев ей в глаза.
- Берем? Отличные щенки... От лучших производителей. Мать и отец - призеры выставок!
Для пущей убедительности, женщина потрясла медалями и протянула ей фотографию, где была изображена собака с красной розеткой на шее.
Татьяна с сомнением посмотрела на щенков, потом на фотографию.
- Мне нужна маленькая.
- Настоящий карманный волкодав! Помещается в кармане, и любому откусит палец!
- Ага, - прошелестел тихий голос за спиной Татьяны. - И вырастет этот волкодав с диван.
Она обернулась, но никого не увидела. Еще раз, с сомнением бросив взгляд на щенков, она отошла от громкоголосой владелицы и пошла дальше.
- Вам кого надо? - просипел сзади голос.
Обернувшись, Татьяна наткнулась на плавающий взгляд чуть опухших глаз, внимательно ощупывающих ее, и ответила:
- Маленькую собачку.
- Берите, - женщина протянула ей рыжего щенка. - Этот маленький, больше не вырастет. Пять сотен, почти даром.
Татьяна вдруг подумала что, наверное, надо было купить через клуб, а то она купит здесь щенка, который точно вырастет величиной с диван.
- Нет, спасибо, - она уклончиво улыбнулась и поспешила прочь.
Неожиданно взгляд ее остановился на женщине, которая спокойно сидела около небольшого манежа. Подойдя, она заглянула и увидела трех темно-коричневых щенков, пригревшихся на солнышке. Женщина, отложив в сторону книгу, произнесла:
- Карликовый пинчер.
- Он маленький? - поинтересовалась Татьяна. - Не вырастет с овчарку?
- Нет, - улыбнулась женщина и, наклонившись, взяла одного из щенков. - Видите, какая маленькая пясть. Это говорит о том, что щенок не будет большим. Карликовый пинчер, - бесстрашный маленький воин с сердцем льва. Берете? У меня документы есть. Это девочка.
Бесстрашный воин зевнул, открыв черную пасть, и недовольно заворчал, пытаясь вырваться из цепких рук. Почему-то Татьяна поверила этой женщине, спокойно глядевшей на нее со скрытой улыбкой. Она взяла из ее рук щенка и посмотрела ему в глаза. Щенок вытянулся, двигая ноздрями, вдыхая чужой запах и, неожиданно, лизнул ее в щеку, обдав запахом молока и шерсти.
- Собачка не линяет, так что, если у кого аллергия, можете не беспокоиться, - добавила женщина, протягивая Татьяне бумаги. - Это документы и рекомендации по уходу.
- Я избавилась от аллергии, - ответила Татьяна, засовывая щенка на грудь и запахивая пальто. Чуть отступив назад, она развернулась и тут увидела незнакомца из кафе. Их взгляды встретились, и они одновременно произнесли: "Вы"?!
Между ними шли люди, толкаясь и недовольно бросая на них взгляды. А они продолжали разговаривать.
- Купили щенка?!
- Да! - чуть повысив голос, ответила Татьяна. - А вы?!
- Пришел купить тальк от блох!
- Блох?! - Татьяна удивленно приподняла брови. - Зачем?!
- У собак есть блохи! - неожиданно рассмеялся мужчина и, преодолев людской поток, подошел к ней. - Мне надоело кричать.
- Да, - Татьяна посмотрела на него и улыбнулась.
- Вы сегодня улыбаетесь. И собака... У мужа аллергия, я помню...
- Теперь нет.
Он пытливо посмотрел ей в глаза и осторожно спросил: "Перемены"?
Щенок, ворча, зашевелился у нее на груди. Просунув руку, она погладила его, успокаивая, - мне пора... Теперь у меня забота.
- Наверное, я кажусь вам излишне навязчивым, - произнес Константин и подумал, что она опять отвернется и уйдет, как тогда осенью.
- Ну...Если мы с вами встретимся еще раз через полгода, то я действительно заподозрю, что вы меня преследуете.
Они рассмеялись и молча стали выбираться из людского водоворота, боясь первым переступить ту грань, за которой проявлялись совсем другие отношения. Была ли Татьяна готова к ним, она не могла с уверенностью ответить на этот вопрос. Именно сейчас наступило в ее жизни шаткое равновесие, которая она панически боялась утратить. И в то же время, она боялась вновь оказаться наедине со своими мыслями, своим одиночеством.
- Странная конструкция, - люди...- произнес мужчина, глядя перед собой.
- Почему?
- Вот мне, например, хочется узнать ваше имя, а вам хочется поскорее избавиться от меня.
- Если бы человек мог выбирать, что бы он выбрал для себя? - не отвечая на его вопрос, промолвила Татьяна.
- День, когда родился! - рассмеялся мужчина.
- Мне нравится, что вы шутите, мой муж никогда не шутил. Он считал это, как проявление несерьезности.
- Один философ сказал, - золото проверяется огнем, женщина - золотом, а мужчина - женщиной.
- Не совсем поняла...- сказала Татьяна, смутившись оттого, что действительно не поняла, что он хотел сказать этой фразой.
- Это можно понять по-разному. Например, мужчина, неосознанно чувствуя превосходство женщины, компенсируя это превосходство, будет стремиться к подавлению личности женщины, стараясь подмять ее под себя. Ощущение этого превосходства у него на грани инстинкта, а подавление - вполне осознанно. Другой вариант, когда мужчина более слаб эмоционально и психически женщины, она будет его подавлять, оставляя как бы в арьергарде, заставляя играть по своим правилам.
"Неужели это правда? Все недовольство мужа, постоянное раздражение по поводу всего, чтобы я ни делала, говорила, надевала...Все это было лишь проявлением его ущербности? Или неприятие меня - результат моего неосознанного отторжения его"?
Глядя, как она задумчиво смотрит перед собой, Константин подумал что, наверное, он вторгся в терра инкогнита. Они уже подошли к стоянке маршрутного такси, и он представил, как она с легкой улыбкой на губах попрощается с ним и уйдет, на этот раз - навсегда. В голове проносились разные фразы, которые могли бы остановить ее, но он молчал, преодолевая внутренне сопротивление, готовый принять ее решение.
"Мямля, - казнил он себя в душе, - другой бы уже давно назначил свидание, или спросил, по крайней мере, номер телефона, а не стоял с бычьим выражением на лице".
- Извините, - вдруг произнесла она. - Я задумалась. Вы спросили, как мое имя... Татьяна. - Она протянула ему руку.
- Константин, - поспешно ответил он и, задержав в руке ее ладонь, с удивлением произнес: "Почему-то думал, что ладонь у вас мягкая".
- Разочаровались? - рассмеялась Татьяна.
- Нет, что вы... Сейчас по всем правилам развития драматургии, я должен сказать, что руки у вас нежные и изящные... - улыбнулся в ответ Константин.
- Так скажите, - вдруг серьезно произнесла Татьяна.
- Вы хотите?
- Да.
Они замолчали. Подошла маршрутка, подталкиваемые напирающими на них людьми, они забрались в салон. Втиснулись в узкие сиденья, замерли. Девочка перед ними держала на коленях небольшую клетку с канарейкой. Сзади кто-то сопел, чавкал, мяукал, лаял...
- Похоже на Ноев ковчег, - пробормотала Татьяна.
Константин, посмотрев на нее, улыбнулся глазами. Такси сделало резкий поворот, невольно прижавшись к плечу мужчины, она подумала, что впервые ей не нужно слов, чтобы понять человека. Не надо заполнять молчание ничего не значащими словами, о которых забываешь, лишь произнеся. Живя с мужем, она научилась, ловко манипулируя словами, скрывать пустоту и непонимание, которое оплело их, словно липкая паутина.
"Как он спросил, - "перемены?" - да, она хочет перемен. Надо преодолеть страх и начать все заново. Иначе, так и будет стоять в стороне, ожесточенная своим одиночеством, наблюдая, как жизнь проносится мимо.
Выйдя из такси, они некоторое время шли молча, и не было пустоты в их молчании. Казалось, они понимали то, о чем каждый думает, только еще не решается произнести.
- Хороший сегодня день, - наконец промолвил Константин.
- У вас нет планов на вечер? Мы могли бы пойти на концерт. Мужчина и женщина посмотрели друг на друга, и глаза их сказали: "Здравствуй"....

© Ольга Бессонова

Тайна имени

В миру Лорена зовется Ларисой Орестовной Толстогуб и работает скромным врачом-проктологом с гордой приставкой "кандидат медицинских наук". Она без операции избавляет от геморроя состоятельных тружеников пера и бумаги – от бюрократа до композитора.
Вот и мой супруг Данай Васильевич - честный, но хорошо оплачиваемый заместитель управляющего солидного банка - волею судеб попал к ней на прием.
Родители Даная не в меру увлекались легендами и мифами Древней Греции и не придумали ничего лучшего, как назвать сына в честь одного из правнуков великого Зевса.
Древнегреческий Данай даром времени не терял и за свою плодотворную жизнь сварганил полсотни прекрасных дочерей Данаид, от которых, как и от всех красавиц, были одни неприятности – ссоры, распри, кровопролития.
Моего Даная с трудом хватило на одну-единственную красавицу – белобрысенькую Яночку. На этом он решил поставить точку. На мои избитые аргументы о том, что ребенку необходимо любить братика или сестричку, он неизменно отвечает со свойственным ему здоровым эгоизмом:
- Пусть лучше любит нас.
Но вернемся к Лорене. Вернее, к пятну крови, которое я случайно увидела на плавках своего мужа.
- Что это?! – с ужасом спросила я.
- Да, понимаешь…, - замялся Данай.
В последних "Фактах" как раз писали о геморрое.
- Завтра же к врачу! – скомандовала я. – Это очень опасно.
Муж поверил и оказался на приеме у прекрасной Лорены. Правда, тогда она еще была Ларисой Орестовной, сексапильной блондинкой, сильно смахивающей на омоложенный вариант Мадонны – не той, что на иконах, с младенцем, а той, что в газетах, с микрофоном и соблазнительно приспущенными шортами.
Тут я, конечно, погорячилась – никакого микрофона у Лорены нет. Ее рабочий инструмент зовется ректоскопом – такая трубочка с лампочкой на конце, чтобы освещать пациентов изнутри. Одета она как раз очень скромно, в нежно-салатовый халатик и такой же колпачок, замечательно гармонирующий с ее ярко-зелеными русалочьими глазами.
Трудно вообразить, какие невидимые миру ураганы бушевали в душе моего Даная, когда он взгромождался на стол в позе рака, чтобы представить пред ясны очи Лорены свой, как оказалось, довольно запущенный геморрой.
- Без операции никак нельзя? – пряча глаза, сдавленным голосом спросил Данай, когда осмотр закончился. Он с детских лет панически боится врачей.
- Не волнуйтесь, пожалуйста, - успокоила его Лариса Орестовна. – Операция не нужна. Узлы перетягиваются резинкой, после чего отпадают сами собой. Без боли.
Не веря своему счастью, Данай ошарашено посмотрел на красивую докторшу. Тогда-то все и началось.
Лариса Орестовна не обманула. Уже две недели спустя супруг мой был как новенький. Он похорошел, помолодел, сиял наивной гордостью только что отчеканенного рубля. И куда только девались его обычные раздражительность и брюзгливость!
Я, словно неразумное дитя, объясняла себе эти перемены чудесным исцелением от неприятной и коварной болезни. Лишь когда он то и дело стал называть меня Лориком, я начала догадываться, в чем дело, и… очутилась в кабинете Ларисы Орестовны.
Сидя напротив нее, я пристально рассматривала нежную светлую кожу, золотистые волосы, слегка подцвеченные ромашкой. Похожа на фотомодель. Явно моложе меня. Внешне – полная моя противоположность. Я смуглая, темноволосая, да и ростом не вышла.
- Разденьтесь, пожалуйста, я вас осмотрю, - попросила она, задав мне несколько нескромных вопросов и что-то записав в мою новенькую карту.
Это в мои планы не входило. Я замялась.
- Да вы не смущайтесь, - ласково улыбнулась докторша, натягивая на холеные пальчики с пастельным маникюром тонкие резиновые перчатки. – Меня даже мужчины не стесняются.
Это уж точно. Действительно, не стесняются. Но как же мне узнать?
И тут меня осенило.
- Видите ли, я личный секретарь Даная Васильевича, это он порекомендовал мне обратиться к вам.
Она слегка напряглась.
- Личный? Что это значит?
Кажется, я попала в точку.
- Ну, понимаете, - нарочито смущенно произнесла я, - просто он поверяет мне ВСЕ. Даже то, чего не расскажешь самому-самому близкому человеку.
Ее глаза сузились и потемнели.
- Так уж и все? – иронично протянула она.
В принципе на этом можно было бы остановиться. Но я решила на всякий случай довести дело до конца.
Мой муженек порой становится изворотливым и вертким как земноводное, попавшее в руки ловца змей. Пара ловких движений – и я, раскрыв рот, остаюсь в счастливом неведении. То ли было, то ли не было. На сей раз дело оказалось серьезным. А посему гадать я не собиралась – нужно было действовать наверняка.
- Именно все. Даже ЭТО, - спокойно произнесла я.
- Что, "ЭТО"? – не поняла она, на всякий случай так же как и я выделив голосом слово "это".
- Ваши с ним близкие отношения.
Все. Капкан захлопнулся. А теперь посмотрим, кто в него попал.
- Но зачем? – вдруг спросила она с явной болью в голосе. – Вы что, его любовница?
- Нет. Я его жена.
- Ах, вот оно что, - в ее глубоком вздохе порхало, хихикало, издевательски подмигивало… облегчение.
Да, именно оно. Бессовестно обнаженное, ничем не прикрытое облегчение!
- Чудесно, - еще раз ласково улыбнулась Лариса Орестовна, изящно стягивая резиновые перчатки и еще больше хорошея от этой улыбки. – Я уже давно мечтаю пообщаться с вами, а Данай все никак не хочет познакомить.
Мне стало холодно. Я-то рассчитывала совсем на другое – страх, уловки, увиливания. А что, если и мой супруг окажется столь же смелым?!
- Простите, я пошутила, - дрожащим голосом произнесла я и встала, собираясь трусливо удрать.
- Нет-нет, сидите, - она заперла дверь на ключ и спрятала его в карман. – Сейчас коньячок открою, подарок благодарного пациента. И конфеты шоколадные не забыл, умничка.
Мне вспомнилась сказка "Пряничный домик", которую Яночка вчера читала вслух. В этом домике жила людоедка, заманивающая к себе детей сладостями.
- Господи, помилуй, - взмолилась я про себя, с ужасом глядя на приближающуюся ко мне с маленькой коньячной рюмочкой в руке Ларису Орестовну.
Сейчас отравит. Возьмет и вольет в меня насильно эту бурду.
- Я не пью алкогольных напитков, - стуча зубами, пробормотала я, безуспешно пытаясь придать твердость своему осипшему голосу.
- Да вы не бойтесь, - снова улыбнулась она. – Ничего плохого я вам не сделаю.
И тут я почему-то поверила. Как-то подсознательно почувствовала, что не может быть у плохого человека такой хорошей улыбки.
Выпив коньяк, я выбрала конфету поизящнее – в последнее время стрелка наших напольных весов все увереннее ползет вправо – и ощутила блаженное тепло в груди. Страх испарился, причем совершенно бесследно. Странно, что я так испугалась ее.
- Как вас зовут? – поинтересовалась Лариса Орестовна.
- Алена, - неожиданно ответила я. Так меня звала только бабушка. Когда-то давно – в той розовой, счастливой стране, где любое событие приобретает значение вселенского масштаба. – Данай называет меня Леной, а учительницы – Еленой Сергеевной, я директор частной школы-сада.
- А меня – Лорена, - сказала она, серьезно глядя на меня. – Данай зовет меня Лорой – производное от Ларисы, но настоящего моего имени он не знает. – Думаю, тебе не нужно объяснять, о чем я.
Я бы с удовольствием послушала ее объяснения, но… Оказалось, что я уже все знаю! Только вот непонятно, откуда. Словно забыла и вдруг вспомнила.
Если рассказать в двух словах, то получалось, что каждый из нас приходит в этот мир со своим именем. Везет лишь немногим – родители крайне редко чувствуют или угадывают настоящее имя. Но если все же почувствуют, то о таком человеке говорят, что он родился в рубашке. Все ему удается, любовь всегда оказывается взаимной, способности и таланты реализуются словно по волшебству.
Другие же – их подавляющее большинство – вынуждены жить под чужим именем. Всю жизнь мучаются, страдают от неразделенной любви. Кружат, ищут себя, свой путь, свое предназначение, свою половину. И никак не могут найти.
- Данай почти отгадал мое, а я услышала его имя, - пояснила Лорена. – Оттого нам так хорошо вдвоем.
- И как же его зовут? – заинтересовалась я.
- Этого я не могу сказать даже тебе. Сейчас ты – Алена, и потому тебе спокойно, радостно и тепло. Но выйдя отсюда, снова станешь Леной и захочешь насильно вернуть то, что тебе не принадлежит.
Я хорошо понимала, о чем она говорит. В тот момент мне было ясно, что мы с Данаем – не пара, что никогда не будем счастливы вместе, что моя половинка ждет меня где-то, совсем близко.
В дверь постучались. Лорена пригласила в кабинет моложавого симпатичного мужчину с глазами побитого пса – наверняка рассчитывал увидеть замшелого лысого кандидата медицинских наук по фамилии Толстогуб, а тут, на тебе, красавица-блондинка.
Пока мы разговаривали, перед кабинетом образовалась очередь. Стараясь не глядеть в осуждающие глаза страдальцев, я выбежала на улицу.
В голове что-то булькало, кипело, взрывалось.
Так просто! Десять лет семейной жизни, Яночку, меня – бросить под ноги этой смазливой…
Ослепленная ярким апрельским солнцем, я не сразу увидела, что зеленый сигнал светофора сменился желтым. Заторопившись, услышала совсем рядом противный визг тормозов. Сильный толчок, похожий на пинок динозавра, унес меня в другое измерение. Солнце погасло, и я очутилась в кромешной тьме.

2-

Как тебя зовут? – вновь и вновь спрашивал мужской голос.
- Алена, - прошептала я, с трудом разлепив пересохшие губы.
- Очнулась! – обрадовано зазвенел молодой девичий голосок. Я с усилием приоткрыла глаза и уперлась взглядом в удивительно яркие и глубокие синие глаза. У людей таких не бывает.
- Ангел, что ли? – вяло подумала я.
Ангел взял из металлического лотка шприц, задрал на мне рубаху и с силой всадил в ногу длинную иглу. Я зажмурилась и застонала.
- Тихо-тихо, потерпи немного. Сейчас все пройдет.
Моментально распахнув глаза, я увидела совершенно незнакомого человека в белом халате и сразу поняла, что без колебаний пойду за этим человеком и в ад, и в рай – куда позовет.
Похоже, и он слегка удивился. По крайней мере, что-то шевельнулось в его глазах.
Он занялся другой моей ногой, приподнятой над кроватью, а я рассматривала его и наслаждалась его близостью, его осторожными касаниями, совсем не причиняющими боли.
У него были чуть рыжеватые волосы и беззащитно трогательная маленькая лысинка на темечке. Мне было приятно, что он не использует дурацких трюков с отращиванием соседних прядок. Эти прядки все равно ничего не скрывают, а в самый неподходящий момент падают на лоб или взлетают в воздух, заставляя хозяина судорожно ловить их и водворять на место.
Почему-то я не могла смотреть без волнения на его руки, хотя ничего выдающегося в них не было. Руки как руки – не слишком большие, сильные, бережные и, сразу видно, точные. Руки врача. Руки хирурга.
Вместо того, чтобы провести инвентаризацию и разобраться, остались ли у меня целые части тела, я смотрела на него и блаженно улыбалась, будто расслабленная идиотка. Странное дело, но меня абсолютно не волновало, что со мной и в каком я виде.
Словно прочитав мои мысли, он внимательно посмотрел на меня и перешел на "вы".
- Вам повезло. Небольшой перелом, а все остальное – тьфу-тьфу… Голова не кружится?
Я отрицательно покачала головой, безуспешно пытаясь стереть с лица неуместную улыбку. Я была абсолютно, безмерно счастлива. Настолько, что мне даже не приходило в голову поинтересоваться, что с моим лицом. Раньше я в первую очередь хваталась за зеркало – в грусти, радости, неприятностях. Сейчас же я не могла потратить ни секунды на какие-то действия, не связанные с ним.
- Ну вот и все, Аленушка, - неожиданно сказал он, и меня с ног до головы заполнило золотое сияние. – Через недельку сделаю вам операцию, скреплю косточки, чтоб скорее срастались, и будете бегать быстрее всех.
- Как, операцию? – у меня вытянулось лицо.
- Не пугайтесь, это недолго, минут сорок, ну, час от силы. Зато не придется лежать месяцами. И ножка ровненькой будет, она у вас очень красивая.
Я вдруг поняла, что мы не одни, и засмущалась. На нас во все глаза смотрели женщины с соседних кроватей. Их было пятеро.
- Вы только поглядите, - возмутилась пожилая толстуха в гипсовом корсете, стоило доктору закрыть за собой дверь, - с нами он так не разговаривает! "Не люблю лишних вопросов", - и весь разговор. А тут, пожалуйста, комплименты делает, кокетничает, о ножках речь ведет.
- Потому Алена и понравилась Андрею Петровичу, что все время молчала, - вступилась за меня моя соседка – бледная, красивая женщина средних лет с изящно забранными назад волосами. Она, как и я, была наколота на спицу, пронзавшую ее ногу выше колена.
НЕУЖЕЛИ Я ЕМУ НРАВЛЮСЬ?!!Во мне звенела сумасшедшая радость. Не верилось, что такое бывает. Еще мгновение – и проснусь, услышу рядышком храп Даная, отодвинусь от него, поплотнее закутаюсь в одеяло и начну мечтать непонятно о чем.

Я устало доковыляла до своей постели и ахнула. На тумбочке сидела мышь и с удовольствием пила кефир из моей чашки. Потревоженное моим сдавленным воплем, мерзкое животное нехотя оторвалось от своей трапезы и скрылось между стенкой и тумбочкой.
- Вы видели, Арина Родионовна? – почти теряя сознание, произнесла я дрожащим голосом.
- Так это Изабелла, я ее Белочкой зову, - успокоила меня старушка. – Кормлю ее, видишь? – Она показала на спрятанный в углу кусочек картона с остатками еды.
Я лишилась дара речи.
- Да ты не пужайся, погляди, какая милочка!
Услышав комплимент, Изабелла снова возникла на тумбочке и неторопливо прошлась из угла в угол. Не встретив никаких препятствий, она грациозно взобралась на край чашки и продолжила прерванный обед.
Я без сил опустилась на кровать, загипнотизировано глядя на нее. С удивлением отметив, что мышка и впрямь прехорошенькая – дымчатая, с нежно-оранжевым брюшком и круглыми ушками такого же цвета, - я почувствовала, как во мне быстро тает безобразная глыба брезгливого ужаса.
- Настоящая Изабелла из бразильского сериала – точно такая же, - продолжала между тем Арина Родионовна. – Страшненькая, но очень милая. Я этот сериал уже полгода смотрю. В прошлый раз на самом интересном месте остановили. Сегодня посмотрим, что дальше будет, я тебе все объясню.
Так! Бразильский сериал. Это пострашнее мышки.
- Ничего, поупражняюсь часок в ходьбе, - успокоила я себя.
Но из этого ничего не вышло. Я, наверное, переходила. Болело все тело, руки отказывались держать костыли, и я осталась в постели.
- Ты одеяло повыше подтяни, - посоветовала Арина Родионовна, включая телевизор. – Белочка любит по мягкому гулять, вмиг на постель заберется.
Я мгновенно подоткнула концы одеяла под матрац. Только этого мне не хватало!
Красивый итальянец страстно целовался в мужском туалете дорогого ресторана с не менее красивой еврейкой. Потом парочка ввалилась в кабинку, где перешла к еще более активным действиям.
Я представила на их месте себя и Матвея, и у меня перехватило дыхание.
- Это его жена, Камилия, - комментировала Арина Родионовна, не отрываясь от экрана. – А вот эта, что ждет за столиком и ревнует, - его любовница, Мария. Приехала за ним в Бразилию аж из самой Италии.
- Вы, наверное, перепутали, Арина Родионовна. – Та, что за столиком, - жена, а та, что в туалете, - любовница, - предположила я.
- Ничего я не перепутала, - отмахнулась она. – Вот будет реклама, все тебе объясню.
Тем временем итальянец вернулся в зал и грубо увел Марию, с горя пошедшую танцевать с каким-то элегантным господином. Он еще и ревновать ухитрялся в сложившейся ситуации!
Во время рекламы я узнала, что к жене итальянца влечет страсть, а к любовнице – любовь. Бедняга вот уже с полсотни серий разрывается между обеими.
Моему Данаю, по-видимому, предстоит решить для себя похожую головоломку. Яночка трепетно относится к отцу. Захочет ли он уйти от нас к Лорене и ее взрослому сыну?
Да и я, если честно, привязана к Данаю. По большому счету он у меня надежный. Просто поднадоели друг другу за десять лет.
В палату заглянул… Матвей, и я забыла обо всем на свете.
- Вы сможете дойти до ординаторской? – обратился он ко мне.
- Конечно, смогу!
Удивительно! Ничего не болело, руки налились силой, уцелевшая нога легко отталкивалась от пола в ритмичном, слаженном трио с костылями.
Выходя из бокса, я оглянулась. Арина Родионовна с интересом смотрела на меня, совсем позабыв про сладкие страдания красавчика Тони и двух его прелестниц.
Жизнь, она, конечно, даст фору любому сериалу.
Мы почти бежали по пустому коридору к ординаторской.
- А я думала, у вас выходной! – радость в глазах выдавала меня с потрохами.
- У меня и есть выходной. Просто я соскучился без вас, - серьезно сказал он, закрывая на ключ дверь ординаторской, и с опаской посмотрел на меня.
Сердце запрыгало, взлетело, но тут мой взгляд зацепился за фото красивой молодой женщины с мальчиком, и оно, сердце, шлепнулось обратно, на свое место.
- Жена с сыном, - пояснил он, проследив за моим взглядом, явно не считая нужным скрывать от меня факт наличия у него дружной, здоровой семьи.
И с чего это я решила, что, ощутив в сердце нежность, люди должны делать кардинальные шаги? Что за наивность в тридцать три годика?
Скажите, почему вы назвали меня Матвеем? – его глаза вновь засветились. – Все думаю об этом и никак не могу понять.
- Просто угадала, что вы – Матвей, а не Андрей. Вернее, почувствовала.
- Мне хочется смотреть на вас, не отрываясь, - вдруг сказал он. – Не понимаю, как я мог жить без вас.
Диван поплыл вниз, все закружилось, как в домике неожиданностей в луна-парке. Усилием воли я остановила кружение и посмотрела ему в глаза. Они медленно приближались, и… - где вы, мудрые советы Лорены?
Я не послушалась и правильно сделала! Потому что теперь, после того, ЧТО Я УЗНАЛА, все остальное потеряло смысл. И мое будущее, и осуждение окружающих, и даже наши дальнейшие отношения с Матвеем…
Об этом не думалось, как не думалось ни о чем другом.
Я ОЩУЩАЛА В СЕБЕ ЖИЗНЬ – впервые за долгие годы. То, что было со мной раньше, жизнью не являлось. Существование в рамках привычек, суета, бег по кругу…
Ощущение жизни и любовь к тому, кто пробудил меня к этой жизни, - только эти два чувства, ликуя, переполняли меня.

Глава вторая

Побег из рая

Оживший во мне свет щедро изливался на окружающих – Яночку, медсестричек, грустную Маринку, к которой все не приходил ее певец, одноногую Анютку, уже начинающую верить в возможность счастья, Лидочку, так и не примирившуюся с мужем, Арину Родионовну, упорно ждущую свою Дарьюшку. Даже Данай оживлялся, глядя на меня, - уж и не знаю, о чем он при этом думал.
Матвей дежурил каждую ночь.
- Дома сказал, что у меня тяжелая больная в реанимации, - пояснил он.
Меня кольнула ревность. Стало неприятно, что он оправдывается перед женой.
- А здесь что сказал?
- Что нужны отгулы. Ведь правда нужны. Тебе же скоро выписываться, - он озабоченно смотрел на меня. – Не могу себе представить, что твой супруг будет касаться тебя своей рыбьей мордой.
Мне стало обидно за Даная. И вовсе она у него не рыбья. Вернее, оно, лицо. Хотя, конечно, есть определенное сходство.
- Он не коснется. У него теперь другая, ты ее видел.
- Так это же любовница, - ничуть не удивился он.
Я онемела. В этой невинной фразе уместились ответы на все мои жгучие вопросы. Стало понятно, что наличие любовницы ничуть не мешает спать с женой, и соответственно, наличие жены отнюдь не мешает встречаться с любовницей. Цинично, зато откровенно.
Все мои надуманные проблемы решались так примитивно!
- Видишь ли, Леночка, один мой знакомый, тоже врач, как раз уехал за границу. Я сам напросился за рыбками ухаживать. Ты можешь пожить в его квартире месяца полтора.
Честно и откровенно – «ты», а не «мы». Значит, мне предстоит жить одной. В чужой квартире. В ожидании редких и коротких встреч. Словно собачке, верно ждущей хозяина, - все это с ясностью пронеслось в моей голове, будто при вспышке молнии.
Но я согласилась. Ведь другой возможности видеться с ним у меня не было.
Предупредив Даная, что поживу у подруги, я дала ему перечень необходимых вещей. Потянуло на пару чемоданов.
- Сколько же ты собираешься там жить? – удивился он. – И что это в конце концов за подруга?! Почему я ее не знаю?
Итак, ревность. Не ожидала, честно говоря.
- Школьная подруга. Живет с семьей за городом, в шикарном коттедже, - заторопилась я. – Телефона там нет. Обязательно буду звонить по сотовому.
Мой доктор, маявшийся за дверью, не выдержал и вызвал меня на перевязку, избавив тем самым от дальнейшего вранья.
Выписку произвели тайком. Когда стемнело, Матвей подъехал на своей «Волге» со стороны приемного покоя и снес меня со ступенек вместе с костылями. Сбегал наверх за чемоданами, заранее припрятанными в ординаторской, и быстро, словно опасаясь погони, вырулил со двора.
Я полулежала на заднем сидении и шмыгала носом. Как-то все по-свински получилось. Даже не успела толком попрощаться с Ариной Родионовной. И к девочкам своим не заглянула. А как же Маринка с Анюткой? Ведь я нужна им.
«Шикарный коттедж» оказался довольно приличной двухкомнатной квартирой в кирпичной сталинской восьмиэтажке.
Лифт не работал, а подниматься по ступенькам, как оказалось, я не умела. Матвей взял меня на руки и быстро взбежал на второй этаж.
- Мне не привыкать. Таких толстяков приходится иногда на стол перегружать с носилок и обратно – девчонки сами не справляются. А ты как перышко.
Он усадил меня в кресло, внес чемоданы и ушел, бросив на прощание:
- Проедусь по магазинам, пока не закрылись.
С превеликим трудом выбравшись из низкого, глубокого кресла, я обошла квартиру.
Ковры на полах – это хорошо, костыли скользить не будут. Экологическая мебель из светлого дерева – тоже неплохо, от обычной годами несет запахом клея и лака.
Поменьше бы этой мебели – обожаю большие, светлые пространства. Я на миг взгрустнула по нашему с Данаем двухэтажному гнездышку, свитому в тихом, зеленом переулке, чудом сохранившемся в самом центре шумного города.
Туалет… Однако, с моей негнущейся ногой здесь не разместиться. Придется выставлять ее наружу. Ну, да ладно, судя по всему, Матвей не собирается часто докучать мне своим присутствием.
Опробовав туалет, я обнаружила, что вода не спускается, проявив чудеса силы и сноровки, едва дотащила из ванной полведра воды.
На телефонном столике нашла предусмотрительно оставленный список с аварийными телефонами, в том числе диспетчерской домоуправления.
Мне любезно пообещали прислать слесарей в течение часа.
Они явились через пятнадцать минут. Заглянули в туалет, пошептались между собой.
- Это будет стоить сорок баксов, - немного смущенно сказал один из них, опустив очи долу. Второй с интересом следил за моей реакцией.
При чем тут баксы, мы же не в Америке… Сделав в уме пересчет на рубли, я опешила.
- У меня сейчас нет таких денег. Вот придет муж… - на слове «муж» я запнулась. Да и вообще, с чего я взяла, что у Матвея есть деньги? Надо было попросить у Даная, но у меня язык не повернулся. В моем распоряжении остался только Лоренин кошелек с мелкими купюрами.
- Ну ладно, вы подумайте, - они пошли к двери. – Мы сегодня дежурим всю ночь, можете перезвонить диспетчеру.
- А как же…, - я не договорила, дверь за ними захлопнулась.
Узнав о моем приключении, Матвей удивленно присвистнул:
- Ну и хапуги! Сейчас посмотрю, что там.
Спустя четверть минуты я услышала благословенное журчание воды, наполняющей бачок.
- С вас сорок баксов, мадам! – расплылся в довольной улыбке Матвей.
Он быстро выгружал из больших полиэтиленовых сумок йогурты, сырки, кефир, ряженку, фрукты.
- И не вздумай говорить, что ты этого не любишь. Тебе необходим кальций.
Картонки и пакеты следовали друг за другом. Напоследок появились конфеты и бутылка вина.
- С детства обожаю ряженку, - сказала я. – Только в нашем районе ее не продают.
Против моей воли в голосе зазвенели слезы. Страшно было думать о том, что он сейчас уйдет, а я останусь здесь совсем одна. Как в клетке, запертой на ключ.
Он наклонился ко мне, поцеловал в нос, в щеки, в глаза:
- Грустить тебе запрещено, говорю как врач. Сейчас поужинаем, помою тебя и ляжем спать. Вместе. Буду честен, я храплю. Если тебя это пугает, лягу на коврике в коридоре.
Я благодарно обняла его за шею, и… мы совсем забыли про ужин.
Перед сном он осторожно упаковал загипсованную ногу в заранее припасенную пленку и перенес меня на табурет, поставленный прямо в ванне. Ласково и неторопливо снял с меня одежду и мыл только что купленной мочалкой – тщательно и нежно.
- Вот он, рай, - мелькнуло у меня в голове. Но я ошибалась. Это был врата преисподней.
Утром он ушел на работу. Я взяла с тумбочки свою записную книжку и написала:
В раю лишь улыбки,
В раю нет тревоги,
Там нету развилок
И нету дороги.

Спасибо, Лорена!
Послушай, Данай,
Мы сами решили
Оставить свой рай.

А здесь? Пока я и сама еще не поняла, ЧТО здесь. Дорога лежала передо мной. Куда она ведет? Обратно в утерянный рай? Но я больше не хотела в эту благополучную скуку. Что же там, впереди?
Он позвонил два раза. В первый раз спросил, как у меня дела, не голодна ли. Во второй сообщил, что сегодня прийти не сможет:
- У меня срочная операция, придется остаться в больнице на ночь.
Мне стало страшно. А вдруг это ложь? Точно теми же словами он лгал жене, когда оставался со мной.
Ночью я не могла уснуть. Стоило закрыть глаза, и я воочию видела его рядом с женой. Он целовал ее так же нежно, как и меня, а потом…
О чем он думает в эти моменты? Наверное, сравнивает нас.
Он приехал часов в шесть утра, открыл дверь своим ключом, бесшумно разделся и лег рядом со мной.
- Господи, как же я тебя люблю, - меня трясло от рыданий, я никак не могла успокоиться.
Он принес рулон туалетной бумаги, салфеток у нас не оказалось. Вытирал мне лицо, промокал свою грудь, а слезы все не кончались.
Я взглянула ему в лицо, ожидая увидеть раздражение. У него были добрые, немного грустные, все понимающие глаза.
- Не плачь, моя маленькая, я обязательно что-нибудь придумаю. Обещаю тебе.
И вновь наступил рай. Его касания открывали, будили во мне такую КРАСОТУ, которой не бывает на земле.
Счастье? Нет! Это было нечто другое. Совсем не то самодовольное, сытое ощущение, к которому по глупости стремятся люди. В этом чувстве не было ни уверенности, ни опоры, в нем не было места мыслям, надеждам, мечтам о будущем.
Только ЖИЗНЬ. И ликующее, звенящее упоение этой жизнью.

Он уходил. Он всегда уходил. Утром и вечером, порой даже ночью. Но иногда он ненадолго выводил меня, как Орфей Эвридику, из ада ревности и одиночества. Всего четырьмя словами:
- Сегодня я не работаю.
В такие дни мы почти не вылезали из постели – было невозможно тратить время на еду, какие-то бытовые мелочи.
Он не был гигантом секса – дело не в этом. Просто в постели мы ощущали себя одним целым. Здесь наши души без опаски открывались друг другу. Здесь были не нужны защитные доспехи иронии, насмешки. Здесь таяли обиды, сомнения, колебания, испарялись угрызения совести, терзания и тревоги. Это был наш маленький оазис света и гармонии, где жизнь больше не казалась пугающей и непредсказуемой. Здесь царила вечная нежность, от которой дрожало и плавилось сердце.
- После дежурства я не приду. Ты справишься сама? – будничным голосом спросил он как-то утром, собираясь на работу.
Вот оно. То, о чем было невозможно даже подумать, пришло, надвинулось на меня, нависло страшной черной глыбой.
- А когда придешь? – я ненавидела себя за этот вопрос.
- Мне надо провести дома хотя бы одну ночь, пойми это, - в его голосе проскользнули совсем новые, жесткие нотки.
- Два дня и две ночи, - быстро подсчитала я и поняла, что не смогу выжить без него так долго.
За ним закрылась дверь. Это была дверь в наше короткое прошлое…
ПРОШЛОЕ.
Да, все кончилось, прошло. И с этим ничего не поделаешь. Мне предстоит научиться жить без него. А у меня нет на это сил.
Открыть телефонный справочник… Вызвать такси… Нет, сначала собрать вещи…
На лестнице хлопнула дверь лифта. Работает. Путь открыт.
Медленно передвигаясь по квартире, я бездумно складывала вещи в чемоданы.
Телефон… Далеко идти. Все равно не успею. Мне нельзя слышать его голос, он сомнет всю мою решимость. И тогда… Нет, мне не выжить здесь двое суток.
Опять телефон. Звонки. Бесконечные, оглушающие звонки. Я зажала уши. Стало тихо. Звонки прекратились.
Эта внутренняя борьба полностью обессилила меня. Я обвисла на своих костылях как тряпичная кукла.
- Надо дойти до стула, - мелькнуло в голове. – Но я не могу…
Стук двери. Быстрые шаги. ЕГО ШАГИ.
Его руки подхватили меня, оторвали от пола и понесли в жизнь.
Самые родные в мире глаза, самые нежные губы, самые ласковые руки – они щедро дарили мне жизнь. Но где-то в глубине острой иглой саднило невыносимое ощущение конечности, ненадежности, скоротечности этой жизни.
- Я не могу без тебя.
Кто это сказал? НЕУЖЕЛИ ОН?!
- Я не могу без тебя, - из его глаз струилась нежность. Она согревала, защищала, обволакивала острую иглу, растворяла страшные предчувствия.
Глаза были доверчивыми и беззащитными. Они смотрели на меня очень близко. Под этим взглядом в моей душе рождалось новое чувство, безошибочно подсказывающее, что мы в связке. Как два альпиниста. Стоит одному перерезать веревку, и другой упадет в пропасть.
Этот взгляд дал мне силу.
Нет, я буду держаться до последнего. Я вцеплюсь в осыпающийся грунт зубами, ногтями, каждой клеточкой своего тела, но не перережу веревки.
Стало чуть легче. И когда бесконечными одинокими днями ко мне подступала тьма, сжимая меня в комок отчаяния и боли, и когда одинокими бессонными ночами ревность безжалостно плющила меня в тисках страдания, я ощущала в себе эту силу.
Я выживу. Я удержусь. Я НЕ ДАМ ТЕБЕ УПАСТЬ.

Наступил день, которого Матвей ждал с тщательно скрываемым от меня опасением.
Он осторожно резал гипс. На лице выступили капельки пота, хотя в квартире было свежо. Наконец гипс упал, и я ахнула.
Это была не моя нога! Что-то убогое, жалкое, усохшее. Из глаз полились слезы.
Матвей быстро ощупал ногу. Он сиял как мальчишка.
- Какая же ты умница, Алена! Все прекрасно!
Он чуть не прыгал. Его радость передалась мне. Я улыбнулась:
- Но ведь я не смогу ходить на такой ноге.
- Сможешь! И бегать, и прыгать, и танцевать!
Матвей схватил меня на руки и закружил.
- До чего же ты легкая! Тебе нужно есть. Срочно!
Он достал из холодильника шампанское, тонко нарезал копченую колбасу, сыр.
- Бедная моя, к сожалению, повар из меня никакой.
- Зато доктор чудесный и…
Хотела сказать «любовник», но вовремя осеклась. К счастью, он не заметил. Не то слово. Совсем не то.
Матвей долго готовил травяную смесь, наконец вылил ее в ванную и погрузил меня туда. Господи, какое блаженство!
- Иди ко мне, - позвала я его, и он моментально разделся.
- Вот и мне в кои-то веки перепала лечебная ванна, - сказал, улыбаясь.
Он сидел напротив в теплой ароматной воде, поливал меня из ладоней, чтобы я не замерзла, а глаза светились счастьем.
Закутав в махровую простыню, перенес меня в постель, взял какую-то пахучую мазь и долго массировал ногу сильными, нежными, умелыми руками.

Жизнь властно требовала решений, а их не было. Как-то Андрей сказал Алене, что уезжает вместе с семьей на море, и Алена снова оказалась в своем комфортном двухэтажном гнездышке в самом центре Москвы.
Праздничный обед, устроенный Данаем по случаю ее приезда, окончился неожиданным приступом тошноты. Так Алена неожиданно узнала о своей беременности.

Глава третья

Снова в раю?

Вечером мы всей семьей отправились к Калерии Викторовне, маме Даная.
- Вот что значит быть поздним ребенком, - подумалось мне. – Мужу еще нет сорока, а его мать неуклонно превращается в развалину. Тоже родила далеко за тридцать.
Еще один аргумент против. Но если не хитрить с собой, то становится ясно, что цена всем эти рассуждениям – копейка. Так преступник заранее продумывает все ходы, готовя себе алиби.
Преступление? Мне вдруг ясно представилось, ЧТО я собираюсь сделать с ребенком Матвея. И я поняла, что это НЕ В МОИХ СИЛАХ. От меня ничего не зависит. Я не смогу поднять руку на его ребенка. Нашего ребенка.
- Как ты похудела, Леночка, - Калерия Викторовна пронзила меня рентгеновским взглядом. Мне стало не по себе.
Я изо всех сил изображала наслаждение, пробуя яства, собственноручно приготовленные свекровью, - от домработницы она категорически отказывается, не доверяет чужим людям. Десятилетний опыт научил меня, что возражать бесполезно, нужно пробовать все, но понемногу. Только бы добраться до дома. Я почувствовала, что еще чуть-чуть и больше не смогу сдерживать приступы тошноты.
Выручила Яночка.
- Хочу спать! Я устала! – раньше подобного за ней не водилось.
- Может, заболела? – Калерия Викторовна обеспокоено прикоснулась губами к внучкиному лобику. – Температуры нет, но все может быть.
Почти сорок лет работы старшей медсестрой еще больше усугубили подозрительность, которая у нее в крови, как у всех медиков.
- Срочно отправляйтесь домой и уложите ее в постель, - скомандовала свекровь.
Данай всегда был примерным сыном. Мы дружно встали из-за стола и уже через полчаса были дома. Все обошлось.
Утром Яночка пошла в школу, а Данай… пришел ко мне в спальню. Прошлую ночь он спал в своем кабинете, где работал до полуночи. Не хотел беспокоить меня.
- Можно побыть с тобой? – спросил неуверенно, с запинкой.
- Разве тебе не надо на работу?
- Сегодня же суббота.
Знала я, что сегодня суббота, отлично знала. Со вчерашнего дня только об этом и думала. Традиционно это наше с Данаем утро. Сделать себе второй выходной мы не можем, поэтому решили освободить хотя бы несколько утренних часов, когда в доме никого нет.
- Конечно, можно, - с усилием сказала я.
- Ты напрасно ревнуешь меня к Лоре, - он примостился под моим одеялом и нежно прижался ко мне. – Поверь, между нами нет никакого интима. Мы просто хорошие друзья.
- С чего ты взял, что я ревную?! – Накапливающееся внутри раздражение начинало выплескиваться наружу.
- Вот и хорошо, - он нежно поцеловал меня в губы.
Только не это. Уж лучше…
- Сегодня можно без презерватива, - выпалила я.
- Ты уверена?
Меня трясло от отвращения. Но ведь так не бывает! Раньше нам было совсем не плохо вдвоем!!
В этот момент зазвенел телефон. Я схватилась за трубку, как за соломинку, мысленно возблагодарив того, кто послал мне жизненно необходимую передышку.
- Алена, возвращайся, я не могу без тебя.
Эти слова все расставили по местам.
Возвращаться? КУДА? В чужой дом?
Чтобы выть там от тоски и отчаяния? Чтобы подыхать от ревности и одиночества? Чтобы, как милостыню, получать украденные у кого-то минуты близости?
- Извини, я занята сейчас. Позвони вечером.
Я положила трубку и обняла Даная.

Итак, убийство не состоится, - на этой мысли моя душа отдыхала, расслаблялась. Черная полоса светлела, озарялась светом.
На мое счастье, Данай отправился в срочную командировку в Калифорнию. Пусть себе спокойно купается в Тихом океане.
Матвей названивал, не переставая. Он уже купался в Черном море вместе со своей здоровой семьей. Я не открыла ему тайны, пусть и он купается с легким сердцем.
У Яночки начинались каникулы, и мы с ней… тоже решили искупаться. В Черном море! Матвей взял с меня слово, что я прилечу, как только Яна кончит учиться. Обещал подыскать хорошую квартиру в частном секторе.
Сердце не позволило мне отбросить еще одну возможность, подаренную судьбой.
Прежде чем уехать, нужно было разобраться с Ириной. Она была не просто учительницей музыки в нашей школе, а единственным человеком, понимающим меня с полуслова.
Разговора с моей заместительницей Людмилой Михайловной не получилось.
- Ирина Владимировна уволилась по личным мотивам. По каким, мне неизвестно.
На мои звонки никто не отвечал. Где же ее искать?
Все-таки мне удалось разговорить девочек.
- Людмила Михайловна запретила Ирине Владимировне приходить на уроки математики у дошкольников.
На этих уроках дети с упоением пели наши с Ириной песенки, в которых рифмовалась вся таблица умножения. Уже месяц спустя они так же упоенно умножали и делили с помощью забавных рисунков-задачек.
Запретила приходить на уроки математики… Но на другие-то не запрещала!
С творческими людьми работать нелегко, они бескожие, слишком обостренно воспринимают любой пустяк. А моя заместительница к тому же страдает отсутствием такта и несгибаемостью. Хорошо, что каникулы начались, а то она так половину коллектива разгонит.
Выйдя из школы вместе с Яночкой, я попросила Лешу отвести ее к Лорене и Владику, ей хотелось попрощаться перед отъездом. Сама поймала такси и отправилась к Ирине домой. Таксиста попросила подождать у подъезда.
Безуспешно названивая в Иринину дверь, я решила позвонить соседям:
- Вы не знаете, где Ирина Владимировна?
- Дома она, - сказала, как-то странно посмотрев на меня, миловидная толстушка с бигуди на голове, и захлопнула дверь.
Я подняла трезвон. Минут через десять услышала приглушенный Иринин голос:
- Кто?
- Ирина, открой, пожалуйста. Это я, Лена.
За дверью воцарилось молчание.
- Я все равно не уйду. Объясни, что случилось.
Дверь приоткрылась, и я с ужасом увидела покачивающееся на нетвердых ногах существо с землистым лицом и потухшими глазами. Я бросилась на кухню. Так и есть! Целая батарея бутылок из-под дешевого портвейна.
Первым делом я отыскала Иринин паспорт. Найдя в углу старенький чемоданчик, быстро побросала в него вещи из шкафа, отключила газ и воду и, не обращая внимания на слабые попытки протеста, поволокла Ирину к машине. Таксист удивленно смотрел на новую пассажирку.
По дороге домой я позвонила Леше на сотовый и договорилась, где можно пересечься. Не выходя из машины, дала ему паспорт Ирины и попросила купить еще один авиабилет на тот же рейс – у Даная знакомый начальник аэропорта, знающий наших водителей в лицо.
Хорошо, что так получилось, не хотелось, чтобы Леша увидел мою коллегу в таком упадке.
К приходу Яночки мне почти удалось привести Ирину в божеский вид, но на всякий случай я все же отправила ее на второй этаж отсыпаться.
- Угадай, кто полетит с нами к морю? – спросила я свою красавицу за ужином.
Карие глазки заблестели в предвкушении чего-то интересного.
- Владик?!
- Нет.
Глазки разочарованно потухли:
- Тогда не знаю.
- Ирина Владимировна!
- Правда?! – Яночка вылетела из-за стола, оседлала огромный шар, привезенный отцом из Америки, и начала прыгать на нем чуть ли не до потолка. – Ты не шутишь, мамочка?
Она подошла ко мне, пытливо заглянула в глаза.
- Нет, малыш, не шучу.
Моя маленькая забралась ко мне на колени, обняла за шею и попросила:
- Поцелуй меня, пожалуйста.
Бедный мой, недоцелованный ребенок. Только сейчас я начала понимать, как это горько и обидно – вечно вымаливать ласку у того, кого любишь.

2.
Матвей встречал нас в аэропорту – загорелый, красивый, недоступный и родной. Взял на руки Яночку – они подружились еще в больнице. Увидев Ирину, шедшую рядом с нами, удивленно взглянул на меня.
- Знакомьтесь! Тот самый Андрей Петрович, доктор-золотые руки, который настойчиво рекомендовал мне пройти курс оздоровительного лечения на море. А это Ирина Владимировна – самая творческая личность в нашем педагогическом коллективе.
Мы сели в бежевую «Волгу» и отправились навстречу судьбе.
Машина остановилась у небольшого двухэтажного домика, утопающего в зелени, - море плескалось всего в двухстах метрах от нас!
Наши восторженные возгласы явно пришлись моему доктору по душе. Он прятал довольную улыбку и… был несказанно счастлив.
С чего бы? На что он надеется, балансируя на тонкой проволоке между мной и своей красивой женой-блондинкой?
Открыв дверь ключом, он провел нас через большой холл к деревянной лестнице.
- Весь второй этаж в вашем распоряжении. Целых три комнаты с ванной впридачу.
С трудом поднявшись по узкой лестнице – все же еще непривычно, - я ахнула от восторга. Одна из комнат оказалась общей гостиной с высокой стеклянной дверью, выходящей на просторную лоджию. Я опустилась в плетеное кресло – море и горы… Невероятный, сказочный вид.
- Ребята, да это же самый настоящий рай! – выразила общие чувства сияющая Ирина.
Матвей смотрел на меня с гордой улыбкой.
- Вы настоящий кудесник, доктор.
Улыбка немного потускнела – «вы» разделяло получше бетонной стены.
- Пойдемте, Лена, я покажу вам спальни.
Не давая возможности по достоинству оценить убранство комнаты, он закрыл мне рот поцелуем. Целовал, целовал и никак не мог оторваться.
А я? Наверное, что-то перегорело во мне. А может, просто душа снова покрылась защитной ледяной корочкой.
- Сколько я тебе должна? – спросила я, когда он, наконец, отпустил меня.
В его глазах мелькнул страх.
- Зачем ты так, Алена?
- Ты не понял. Просто спрашиваю, сколько ты заплатил за аренду этого великолепного дома.
- Да ничего я не платил. Это дом моих родителей.
Ну, конечно, он же рассказывал мне о них, даже поведал необычную историю своего рода.
Его предки были известными купцами. Одну из прапрабабок сослали в Сибирь… за убийство. С ней поехал ее младший сын – прадед Матвея. Когда мать умерла, он решил вернуться в родные края, где жили его братья. Но домой не попал – судьба привела его в маленький приморский городок, где он, уже немолодой к тому времени человек, встретил свою любовь и обзавелся потомством.
В этом городке родился и вырос Матвей, здесь жил его брат, успешный бизнесмен. Он и построил родителям небольшой особнячок по современному европейскому проекту.
- Но почему вы с женой поселились в доме отдыха, а не здесь? – недоумевала я.
- Мои родители не в ладах с Алисой.
Так я впервые услышала имя его супруги.
- Родители в деньгах не нуждаются, - продолжал он. – Я часто селю здесь своих друзей.
- Но мне неудобно жить у них, - решительно сказала я.
- Да ты не суетись, родители на даче – сто километров отсюда. Приезжают только помыться и продукты закупить. Как раз вчера уехали.

Сон, увиденный в первую ночь, был настолько реальным, что проснувшись поутру, я долго не могла прийти в себя – вспоминала то одну, то другую подробность, стараясь ничего не забыть.
У меня родился малыш, мальчик с рыжеватыми волосиками. Я ощущала к нему великую нежность. У обоих моих старших сыновей были смоляные волосы и ярко-синие, чуть раскосые глаза – не иначе татаро-монгольская кровь примешалась.
Сыновья выросли. Как-то в дом пришел немолодой купец в собольей шубе. Его приход совсем не удивил меня. Он стоял на коленях, умоляя принять его. Потом набросился со страстными поцелуями.
В этот момент вошел младший сын. Он разительно отличался от рослых, грубоватых братьев – нежный, утонченный рыжеватый юноша, почти подросток.
Он убил этого человека.
Вдруг кто-то начал повторять скороговоркой: «Любимый мужик, приди на шашлык, любимый мужик, приди на шашлык…». Под эту несуразицу я проснулась.
Глядя на величественно восходящее над горами солнце, я всерьез пыталась распутать хитросплетения сна. Ведь в нежно любимом мною мальчике, который в той жизни был моим сыном, я узнала Матвея!
Наверное, пожилой купец был отцом этого мальчика. Я сопротивлялась его поцелуям, а сердце тянулось к нему. Может быть, мой муж, отец двух старших сыновей, к тому времени уже умер, и любимый уговаривал меня жить вместе. Значит, мальчик убил своего отца?
Кто же он, этот мальчик? Не тот ли прадед Матвея, который поехал в Сибирь вместе с матерью, осужденной за убийство? Похоже, она, то есть я, взяла на себя вину сына. Значит, я Матвеева прапра..?! Ну и ну!
Вот, оказывается, какие прочные нити протянула судьба меж нами.
А шутовская фраза, с которой я проснулась? Взбредет же в голову такое:
«Любимый мужик, приди на шашлык»… Что бы это значило? Может, надо пригласить Матвея на шашлык? Должна же я как-то отблагодарить его за этот бесплатный рай.
Такая возможность появилась у меня почти мгновенно.
На пляже Матвей подвел к нам стройную блондинку с мальчиком и представил нас всех друг другу.
- Та самая Елена Сергеевна, директор элитной школы, что неподалеку от нас, - так он отрекомендовал меня своей жене, многозначительно глядя на нее.
Во мне зашевелилась обида. А что, если он и в самом деле хочет всего лишь использовать меня? Наша школа – голубая мечта самых известных и состоятельных родителей, без моей протекции Славику в нее не попасть ни при каких условиях.
Мы всей компанией отправились в небольшой ресторанчик с открытой площадкой под тентом. Алиса была естественна и доброжелательна. В противоположность мне.
- Наверное, быть обманутой все же легче, - думала я. – Обманывает ее, а передо мной выкладывает все карты.
Обманывает, значит, жалеет, оберегает. А меня не жалеет. Совсем не жалеет.
Просто любит.
Яночка оживленно рассказывала что-то Славику, он внимательно слушал и улыбался, совсем как Матвей. Ирина молча смотрела на море. Было видно, что ей хорошо.
- А что если нам вечерком отправиться в какой-нибудь хороший ресторан? – предложила я. – Приглашаю всех.
- Мы сегодня в кино собирались, - мягко, словно оправдываясь, сказала Алиса. – Славик давно мечтал посмотреть «Двенадцать стульев».
- Тогда завтра, - легко согласилась я. – Или в любой другой день.
Матвей пришел в десять вечера. Ирина с Яночкой уже спали.
- Кино кончилось, - объяснил он. – Алисе сказал, что пойду купаться. Я часто купаюсь по ночам. Пойдем?
И мы пошли.
И СНОВА БЫЛ РАЙ.

Глава четвёртая

Почти интеллигентный скандал

Мы лежали на пляже. Ирина пасла в море Яночку, Алиса – Славика, я рассказывала Матвею о своем сне.
Против моего ожидания, он отнесся к рассказу очень серьезно.
- Слушай, а кого на самом деле убила твоя прабабушка?
- Какого-то богатого старика.
- За что?
- Вроде бы хотел ее изнасиловать.
- Как звали ее сына, который поехал за ней в Сибирь?
- Откуда я знаю?
- Ну, а как звали твою бабушку, его дочь, надеюсь, ты помнишь?
- Конечно, помню. Екатерина Матвеевна.
- Значит, твой прадед тоже был Матвеем! Так я и знала!
Он приподнялся на локтях, задумчиво любуясь нашей шумной компанией, весело играющей в надувной мяч.
- Бабушка всегда говорила, что я очень похож на ее отца, и часто звала меня Матвейкой.
- Он тоже был рыжий?
- Я не рыжий, - обиделся Матвей. – Когда будем дома, открою спальню родителей и покажу тебе фотографию прадеда. Только она черно-белая.
«Будем дома»! Слышала бы это Алиса.
Он забежал после обеда, открыл комнату родителей. Это был музей Матвея. Повсюду висели, стояли, лежали фотографии – голенький малыш, на которого ревниво взирает старший брат, первые шаги, первый день в школе, первая победа и кубок с большой надписью «Победителю», ангелоподобная невеста и счастливый жених. А вот трогательная встреча в роддоме - новоиспеченный папа гордо демонстрирует своего первенца, вот уже играет в футбол с забавным, неуклюжим малышом. На этом летопись обрывалась.
Младшенький явно был любимцем всей семьи, наверное, старшему приходилось нелегко при таком культе личности.
- Счастливый ты человек, Матвей, - подумала я. – Сколько народу тебя любит. А вот у меня никогда не было такого музея. Родители меня всегда в строгости держали, не баловали ни лаской, ни добрым словом.
Требовательность и дисциплина.
Потому и общение наше до сих пор ограничено краткими телефонными разговорами, похожими на командировочные отчеты.
Порывшись в альбоме, Матвей достал пожелтевшее фото, с которого на меня глянули родные глаза. Действительно, мой Матвей! Постаревший, осунувшийся и совершенно лысый.
- Прадед вернулся из Сибири больным. Кажется, у него была чахотка. Несмотря на это, успел жениться и даже заиметь двоих детей. Бабушка была старшей. В тот день, когда он умер, ей исполнилось шесть лет.
Мы вышли из комнаты. Прощаясь, Матвей обнял меня, приник долгим, нежным поцелуем. Закрыв за ним дверь, я увидела застывшую на лестнице Ирину.

Подходила к концу первая неделя нашего совместного отдыха. Странно, но все были абсолютно счастливы. Мы с Матвеем купались почти каждый вечер, целые дни проводили на пляже одной галдящей компанией, душой которой стала Ирина. Дети висли на ней, Алиса секретничала, а я в душе благодарила ее за нежданную помощь.
Какая удача, что она оказалась здесь с нами!
Приехали «на помывку» родители Матвея – совсем не старые, основательные, доброжелательные. Про таких говорят – «хорошие люди».
Мы все, включая Матвея, сидели в большой столовой и вели ни к чему не обязывающий треп. Хозяйка угощала нас дачными деликатесами, а хозяин – винами собственного приготовления.
То ли от вина, то ли от приятного соседства было уютно и тепло. Я поймала взгляд Матвея и безошибочно прочла его. Это было МОЕ место. Не случайно Алиса, музыковед, кандидат наук, дочь довольно известного композитора, не вписалась сюда.
Наверное, Матвею не слишком легко живется с этой красавицей голубых кровей. Как и ей с ним – он часто бывает грубым, бестактным. И в музыке совсем не разбирается. В географии – намного лучше.
А если серьезно, со мной ему гораздо проще. Мои родители тоже простые труженики. Учителя, как и я.
Неплохое место на денежном Олимпе досталось мне лишь благодаря Данаю. Без него осталась бы я обыкновенной работягой - такой же, как и Матвей. Врачи и учителя у нас всегда были неудачниками. Неблагодарное общество издавна относится по-свински к своим самым нужным членам.
Приезд родителей стал для Матвея праздником, не надо было придумывать алиби, чтобы остаться со мной НА ВСЮ НОЧЬ. Он прокрался на второй этаж тайком от родителей, но не от Ирины, которая по моей просьбе взяла довольную Яночку к себе.
- Что ни делается, все к лучшему, - вспомнила я статичную реакцию Ирины на наш поцелуй. – Зато теперь ничего не надо объяснять.

На пляже я несколько раз ловила на себе задумчивый взгляд Алисы. Она больше не шепталась с Ириной, не смеялась с детьми. Ушла в себя.
Матвей мгновенно уловил перемену в жене, почти не разговаривал со мной, возил на себе детей, плескался с ними в море, учил Яну плавать.
Его отпуск подходил к концу. Еще неделя и… - развивать эту мысль не хотелось.
Вечером мы пошли в ресторан, принадлежащий его брату.
- Это лучший ресторан города, - пояснил Матвей. – Брат здесь почти не появляется, рестораном руководят его доверенные люди.
Матвея и нас иже с ним принимали по высшему разряду. Крайне упитанное доверенное лицо Матвеева брата выползло из своего кабинета и почтительно предложило нам фирменные блюда. Каждое название сопровождалось интимными комментариями и деликатными советами.
Ирине подобное было внове, она явно наслаждалась ситуацией. Остальные были людьми привычными.
В ресторане играл неплохой ансамбль. Мне вдруг мучительно захотелось потанцевать с Матвеем. Но он пригласил Алису. Яночка повела танцевать Славика.

Позови меня с собой,
Я приду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне ни пророчил, - хрипловато пела коротко остриженная, похожая на девочку певица.
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.

2.
Петь песни из золотого фонда Пугачевой – дохлый номер. Но, похоже, девочка знала, о чем поет. Если бы Матвей позвал, я отправилась за ним без колебаний – в клетушку, подвальчик, к черту на куличики. Но он не позвал, вот в чем штука-то.
Сколько же горя нужно выхлебать, чтобы написать ТАКИЕ строки!
Представилось, как Матвей насильно тычет меня, словно слепого котенка, в большой чан с горьким пойлом. Давай, любимый, продолжай в том же духе, пестуй в моем лице будущую поэтессу. Если выживу, может, и создам со временем что-нибудь подобное.
Он что-то шептал Алисе, интимно склонившись к ее ушку, а я ощущала себя выставленной у позорного столба. Меня совсем не утешало, что свидетелем моего несчастья, моего унижения является лишь одна Ирина. Было еще больнее от ее деликатного, все понимающего взгляда, старающегося не пересечься с моим.
- Я давно хотела поговорить с тобой, Лена, - неожиданно сказала она. – Алиса очень любит Андрея Петровича. Ради него она порвала с родителями, забросила докторскую диссертацию с перспективными, новаторскими исследованиями, оставила престижную работу на телевидении, где вела цикл музыкальных программ.
- При чем тут телевидение? – машинально спросила я.
- За ней настойчиво ухаживал один влиятельный человек, но когда она отказалась от более близких отношений, он сделал все, чтобы убрать ее с экрана.
- И ты, Брут, - устало произнесла я.
- Я не Брут. То есть я хочу сказать, что не могу предать тебя, Лена. Когда Людмила Михайловна на том собрании хотела переизбрать тебя…
- В каком смысле «переизбрать»? – мне показалось, что я сплю.
- Ты ничего не знаешь? – испугалась она. – Прости, мне не следовало говорить…
- Сказала «а», говори «б».
Ее глаза метались, выдавая внутреннее напряжение.
- Ведь должность директора школы – выборная. Людмила хотела, чтобы мы проголосовали за ее кандидатуру, мотивируя это тем, что школа не может так долго оставаться без руководителя. Я выступила и сказала, что ты – душа всех творческих программ, что без тебя мы превратимся в заурядную школу с углубленным изучением английского языка. Народ меня понял. Никто не захотел голосовать против тебя.
- Понятно. Спасибо тебе, - я налила в бокал десертного вина. – Какая гадость!
- Попробуй вот это, - Ирина подвинула мне другую бутылку.
- У вас есть «Пиколит»? – обратилась я к официанту с красной бабочкой на белой рубашке.
- Сейчас спрошу, - он заторопился в сторону директорского кабинета.
Матвей с Алисой вернулись к столу. Прибежало доверенное лицо с бутылкой «Массандры».
- Андрей Петрович, - отчеканила я, - вы не могли бы объяснить господину, чем отличается хорошее итальянское вино от крымского? Впрочем, это бесполезно.
- Давайте свою «Массандру», - довольно зло обратилась я к ни в чем не повинному лицу, - и пригласите к нашему столу вон ту певицу. Я хочу с ней поговорить.
От злости и унижения мне хотелось хамить, бить посуду, скинуть со стола все эти бутылки со сладенькими винами. Пусть ему хоть на миг станет так же больно, как мне.
Вопросительно взглянув на Матвея и поймав его кивок, лицо бросилось выполнять распоряжение. Куда только девался густой загар моего… доктора, он, бедняга, так побледнел, что его физиономия приобрела пергаментный оттенок.
- Добрый вечер, - услышала я хрипловатый голос. – Меня зовут Катя.
- Присаживайтесь, пожалуйста, Катя, - пригласила я певицу. – Отведайте «Массандры» за неимением лучшего.
- К вашему сведению, Елена Сергеевна, - зло сказал Матвей, - крымские мускаты считаются лучшими винами в мире.
- Просто вы, Андрей Петрович, не имели возможности попробовать ничего лучшего. К сожалению.
За ваш талант, Катя. Вы здорово поете про любовь. Сколько вам лет?
- Сорок два, - просто ответила та, и я вдруг заметила, что у девочки глаза взрослой, много пережившей женщины.
- Простите, ради Бога, я думала, лет восемнадцать-двадцать, от силы двадцать пять.
- Чтобы сохранить молодость, нужно научиться любить на расстоянии, - грустно произнесла она.
- А если вблизи?
- Вблизи быстро превращаешься в старуху. Но если бы у меня была возможность хоть месяц, хоть несколько дней…, - Катя замолчала, сдерживая подступившие слезы, но быстро справилась с собой, - я отдала бы за нее все.
Меня вдруг сильно затошнило. А я уж было подумала, что с этим покончено, море очень благотворно подействовало на мой токсикоз.
Я выбежала из-за стола. Ирина бросилась за мной. Опередив ее на долю секунды, я заперлась в туалете.
- Лена, открой! Открой немедленно!!
- Не шуми, сейчас открою, - я быстро умылась и открыла дверь. Рядом с Ирой стоял испуганный Матвей.
- Уйди, пожалуйста, - попросил он Ирину, - впервые обратившись к ней на «ты».
Заперев дверь, Матвей крепко зафиксировал мою голову своими сильными руками.
- Смотри мне в глаза, - приказал он. Я подчинилась.
- Говори, что случилось?
- Просто тошнит, - я отвела глаза в сторону.
- Не ври!
- Да не вру я, правда, тошнит, - я снова посмотрела ему в глаза.
- Что ты хочешь этим сказать? – его руки разжались.
- Только то, что сказала.
Мы вернулись в зал, и он пригласил меня на танец. Катя снова пела о любви, мы медленно топтались на одном месте, прижавшись друг к другу, слившись в одно целое.
Кончилась одна песня, началась другая, а мы все не могли разъединиться.
Алиса танцевала с молодым длинноволосым бородачом, и я отчетливо ощутила, как вздрогнул Матвей, увидев их рядом с нами. Он ревновал.
Я первая прекратила этот фарс:
- Яне пора спать, мы пойдем.
- Я подвезу вас.
- Спасибо, мы пройдемся вдоль набережной.
Он пришел поздно ночью. Я не спала.
- Мы уезжаем. Алиса обо всем догадалась. Ты можешь жить здесь сколько хочешь.
- Я ничего не хочу.
- Ты же не одна, - сказал он с упреком. – Подумай о дочке, об Ирине.
- Счастливого пути, - я пошла к лестнице.
- Ты ничего не скажешь мне на прощание?
Стало больно. Похоже, спасительный наркоз, снова начавший действовать с того момента, как мы вышли из ресторана, заканчивался.
- Что я могу сказать тебе, Андрей? – я отвернулась, сдерживая слезы, и услышала, как за ним захлопнулась дверь.
Всю ночь я провела на лоджии. Смотрела на мудрую луну, темные вершины гор, серебряную гладь моря, на близкие, невероятно большие звезды, и ни о чем не думала.
А утром снова ощутила в себе силу. Мы не будем вместе, не судьба. Что ж, буду любить на расстоянии, как советует вечно юная Катя. Буду растить нашего сына, Яночку, заниматься любимым делом, смотреть на звезды.
Разве этого мало?
Во мне вновь зашевелились образы, они перетекали в слова, рождая стихи – впервые после моего побега из двухкомнатного то ли ада, то ли рая, то ли чистилища.

Полно, хватит мучиться,
Гордостью туманиться!
Гордость улетучится,
А любовь останется.

Ревность успокоится,
Мы с тобой расстанемся,
И обиды смоются,
А любовь останется.

Будет боль, мой солнечный,
Боль, что долго тянется,
Радость станет горечью,
А любовь останется.

Боль пройдет, мой ласковый,
И нарыв затянется,
Горечь станет сладостной,
А любовь останется.

Жить опять захочется,
Боль добром помянется,
И страданье кончится,
А любовь останется.

И тогда из прошлого,
Ниточка потянется,
Память запорошится,
А любовь останется.

Возвращаясь с пляжа, мы издалека услышали, что в доме разрывается телефон. Я побежала, но телефон замолчал. Может, что-то случилось?
Подождав десять минут, перезвонила на мобильный Матвея.
- Ты звонил?
- Да, но сейчас я за рулем, говорить не могу.
- Все в порядке?
- Да.
- Тогда пока.
- Пока.
Он не перезвонил.
Через две недели мы вернулись домой. Согласно заранее купленным обратным билетам. Яночка с Ириной были в восторге от поездки.
Вот и славно, трам-пам-пам.
Тем же вечером Данай сообщил из Лос-Анджелеса, что через три дня будет дома, поздравил нас с возвращением, сказал, что очень скучает.
На душе немного потеплело. Я не могла понять, как мне прожить это лето, а тут родной человек приедет, воз новых впечатлений привезет. Глядишь, так и несколько дней незаметно пройдет. Уже лучше.
Утром позвонила Алиса:
- Андрей третий день в больнице. У него инфаркт. Состояние тяжелое. Он хочет тебя видеть.
Сердце упало в пропасть.

Глава пятая

Остановить падение

Только положив трубку, я сообразила, что забыла спросить адрес. Вызвала Лешу, и мы помчались в ту самую больницу, где я впервые увидела Матвея.
В справочной мне сразу сказали, что он лежит в реанимации кардиологии, куда посетителей не пускают. Я бежала по длинному больничному коридору и вдруг увидела идущую мне навстречу Алису. Она спокойно поздоровалась и сказала, что Андрея только что перевели в отдельный бокс.
Строгая женщина-врач преградила мне вход.
- Андрей Петрович настоятельно просил перевести его из реанимации, но учтите, что он находится в критическом состоянии, - предупредила она, неодобрительно глядя на меня. – Малейшее напряжение может оказаться губительным.
Едва дослушав ее, я влетела в бокс и увидела его наполняющиеся жизнью глаза.
- Прости меня, Аленушка, - каждое слово давалось ему с великим трудом.
- За что, Матвей? Не отвечай, не надо. Тебе нельзя говорить. Это ты прости меня. Я была ревнивой дурой.
- Я тоже был. И остался? - он с усилием улыбнулся. – Поцелуй меня.
Я осторожно целовала его губы, гладила руки, волосы, лицо и тихо приговаривала:
- Ты – мое счастье, ты – моя радость, ты – мое ВСЕ.
Он смотрел на меня счастливыми глазами.
Пришла медсестра, и я вышла в коридор. Позвонила Яночкиной гувернантке:
- Машенька, ты не могла бы переночевать сегодня с Яной? Я не смогу прийти.
- Хорошо, - приветливо отозвалась девушка.
- Хочешь, останусь с тобой на ночь? – неуверенно предложила я Матвею.
- Спрашиваешь!
В боксе стояла вторая кровать. На ней я и лежала. Спать не могла, всю ночь слушала его дыхание.
Я НЕ ДАМ ТЕБЕ УПАСТЬ.

- Неплохо, - осмотрев Матвея, изрек лечащий врач и с усмешкой посмотрел на меня. – Назовем этот метод лечения «аморетерапия», от итальянского слова «amore», что значит «любовь». Завидую тебе, Андрюша, белой завистью.
- Вениамин – мой давний друг, - представил мне Матвей своего доктора. – Мы вместе поступали в мединститут, тогда и познакомились.
Я боялась поверить себе, боялась сглазить. Он разговаривал!
- Мне нужно поговорить с тобой, Алена, - сказал Матвей, как только доктор вышел.
- Не надо, Матвей. Пожалуйста. Давай лучше смотреть друг на друга и молчать.
Но он мало-помалу высказывал мне то, что его мучило.
- Я решил перерезать веревку, и мое сердце не выдержало.
- Какую веревку? – я не верила своим ушам.
- Понимаешь, мы с тобой в одной связке. Как альпинисты. Только здесь все наоборот. В пропасть падает тот, кто не выдержал натяжения и перерезал веревку.
У меня по лицу катились слезы.
Пришла Алиса, и он замолчал.
Я ходила по коридору и думала о том, что мне нельзя уйти. Он завис над бездной, куда мог упасть в любую минуту. Только я могла остановить его падение.
Еще раз просить Машу остаться с Яночкой я не стала, нельзя злоупотреблять безотказностью человека. Лорене почему-то звонить не хотелось, но ничего не поделаешь, придется.
Я включила мобильник, и в этот момент… позвонила Ирина.
- Лена, второй день тебя разыскиваю.
- Иринушка, у меня несчастье. Матвей, то есть Андрей, попал в больницу с инфарктом. Ты не могла бы побыть с Яночкой до приезда Даная? Всего две ночи. Гувернантка работает с восьми утра до пяти.
- Ну, конечно, Лена. Я же совершенно свободна. Чем тебе помочь? Что купить? Привезти что-нибудь?
- Ему пока ничего не надо. Спасибо тебе, Ирина.
Алиса вышла из бокса и пошла к выходу, не глядя на меня. Я напоила Матвея йогуртом, который она принесла. Он выпил четверть чашки, больше не смог.

Мы лежали в темноте, каждый на своей кровати. Он не спал.
- Знаешь, что я поняла, Матвей, мы всю жизнь мечемся, негодуем, ревнуем, обижаемся друг на друга, - я проглотила комок в горле. – Но вот приходит смертельная опасность, и все встает на свои места.
Все оказывается иллюзией – наша работа, которой мы отдавали все силы, наши страсти, которыми мы жили. Остаются только жизнь и смерть.
- Моя боль – не иллюзия, - сказал он. – Наши дети – не иллюзия. Я хочу тебя, - его голос улыбнулся, - и это тоже не иллюзия, можешь проверить.
В одно мгновение я оказалась у его кровати.
- Не шевелись, - шептала я. – Сегодня я буду сверху в нашей альпинистской связке.
Он протяжно застонал.
- Тебе больно?! – я соскочила на пол.
- Иди ко мне, - он подвинулся, освобождая мне место, закрыл глаза, улыбаясь и морщась от боли. – Давно ли тебя стали пугать мои постельные стоны? Я стонал не от боли.
- Тебе больно, - я чуть не плакала.
- Боль – это жизнь, Алена. Не надо ее бояться.
Он осторожно повернулся ко мне и обнял одной рукой.

Вернулся из командировки Данай, и мне пришлось оставить Матвея. Ему было гораздо лучше, но я места себе не находила, особенно ночью.
Известие о моей беременности Данай воспринял… с радостью, хотя и был немного удивлен. Вечером он пришел ко мне в спальню.
- Мне нельзя сейчас, - мягко остановила я пылкие ласки соскучившегося супруга. – Чуть позже, Данник.
Он с видимой неохотой подчинился и довольно быстро засопел. А я долго лежала, думая о Матвее. Мне казалось, что над ним нависла опасность. Я представляла себе эту опасность в виде большого черного сгустка, приближающегося к нему. Мысленно соорудив вокруг него светящуюся защитную сферу, я наполнила эту сферу светом своей любви. Светящаяся сфера вокруг Матвея становилась все больше, и опасность постепенно светлела, растворялась. Только когда она совсем исчезла, я расслабилась и уснула.
Утром поехала в больницу и узнала, что… Матвей в реанимации. Тот самый лечащий врач пропустил меня к нему. Он был в сознании.
- Я не могу без тебя, Алена, - сказал тихо и безнадежно.
- Я больше не оставлю тебя, Матвей, - твердо пообещала я, и его глаза снова засветились жизнью.
Уже к вечеру его перевели обратно в бокс.
Я позвонила Данаю и сказала, что загородная подруга, которая ухаживала за мной после больницы, тяжело заболела и нуждается в моей помощи.
И начались будни – чистка зубов, умывание, обтирание, кормление, массаж, туалет. Это и было счастьем, ведь он наконец позвал меня.
Несколько раз приходила Алиса, приносила еду, вещи. Со мной по-прежнему не разговаривала. Как-то с ней пришел Славик. Мальчик плакал, Матвей шутил, пытаясь отвлечь его.
К нему часто забегали коллеги-врачи, друзья. Матвей больше не прятал меня от них.
- Это моя Алена, - с гордостью говорил он, не замечая недоумения на их лицах.
Мы осторожно обходили в разговорах наше будущее, но я видела, что его мучает неопределенность в наших отношениях, точнее, ревность. Чем я могла помочь ему?
Матвей быстро оживал, начал читать, попросил меня принести из библиотеки книгу, он заканчивал диссертацию. А я и не знала, что в больнице есть библиотека!
Разыскивая нужный раздел, я наткнулась на небольшую полочку с художественной литературой. Сердце вздрогнуло, увидев любимую фамилию – Цветаева, но оказалось, что это не Марина, а ее сестра, Анастасия.
Сестра открывала удивительные подробности из жизни Марины Цветаевой. Меня поразила история их матери. Она отказалась от любви ради семьи, детей, любящего и заботливого мужа и… быстро сгорела от чахотки, оставив девочек сиротами.

2.
Я шла по коридору с уткой и вдруг увидела на экране включенного в холле телевизора знакомое лицо.
Красивый итальянец из бразильского сериала с надеждой смотрел на красавицу-жену – ту самую, с которой они еще весной сливались в порыве ненасытной страсти в кабинке мужского туалета.
- Камилия, - неожиданно вспомнилось ее имя.
- Поезжай к Марии, Тони, - проникновенно говорила Камилия. – Отыщи ее и будь с ней счастлив.
Я улыбнулась. Вот и Алиса нашла в себе силы вызвать меня, чтобы удержать Матвея, зависшего над пропастью. А давняя сцена в ресторане, которую мы смотрели вместе с Ариной Родионовной? Ведь она мистически повторилась с нами, даже туалет присутствовал. Мне вдруг стало интересно.
- Скажите, вечером будет повторение? – обратилась я к пожилой женщине, впившейся в экран.
- Это и есть повторение вчерашней серии, - охотно ответила та. – А в семь начнется последняя.
В боксе Матвей вовсю распускал перья перед симпатичной, совсем еще зеленой медсестричкой, пришедшей его колоть, - улыбался, шутил, делал комплименты. Той явно льстило его внимание.
Я поставила утку под кровать и вышла в холл, ощущая теплоту и благодарность к этой девушке, помогающей мне вытягивать Матвея.
Тони уже плыл к своей Марии через Атлантический океан, а я вернулась к Матвею. Он пытливо посмотрел мне в глаза, убедился, что я не обиделась, и облегченно улыбнулся.
- Ты куда ходила?
- Бразильский сериал смотрела.
- Серьезно? – он засмеялся.
- Тебе не больно смеяться?
- Нет, Алена, не больно. Я очень счастлив.
- Понимаешь, Матвей, мы думаем, что сами решаем, сами выбираем, а жизнь уже давно все решила за нас. Нам остается только подчиняться ее решениям.
Он с надеждой смотрел на меня.
- Не надо больше рвать свое сердце, не надо никого выбирать, - я ласково гладила его редеющие волосы. – Живи в семье и ничего не бойся. Я не перережу веревки. Буду ждать, когда ты позовешь. Столько, сколько понадобится.
Он закрыл глаза рукой. Из-под пальцев показались слезы. Я вышла – он не хотел, чтобы я видела его слабость. Хотя это вовсе не было слабостью.
В этот день Матвею разрешили ходить, и мы вместе смотрели последнюю серию.
Тони нашел свою Марию и клятвенно обещал больше никогда не причинять ей боль.
Я немножко всплакнула, Матвей ласково посмеивался надо мной.
А дальше… Они поженились, нарожали детей и внуков и благополучно состарились. Создатели сериала не пожалели зрительских чувств и показали двух глубоких стариков, нежно прильнувших друг к другу. К счастью, старики вновь превратились в двух юных влюбленных. На том мы с ними и расстались.
Матвей смотрел «Новости», а я мучительно пыталась понять, для чего жизнь показала мне столь банальное завершение истории о любви.
Дети и внуки – и это все?
К тому же, Тони хоть и выполнил данное Марии обещание, но до конца жизни так и не смог забыть Камилию, от которой у него вскипала кровь.
Наверное, любого мужчину подсознательно тянет к стервочке с повадками путаны, а святая Мария обречена всю жизнь довольствоваться его пресной любовью.
Интересно, а у нас с Матеем что – любовь или страсть? Можно ли отделить одно от другого? И что такое страсть? Может быть, всего-навсего неодолимая потребность слиться с любимым существом, чтобы произвести на свет удивительный плод любви?
Что же тогда связывает Матвея с Алисой? Меня с Данаем? Только ли привычка?
Мы говорим друг другу, что не можем оставить своих детей, но не лукавим ли при этом? Ведь если не обманывать себя, придется признаться, что Данай мне очень дорог – он родной, как ни крути.
Может быть, это тоже любовь, только другая ее грань? Можно назвать ее дружбой, родством, привязанностью. Но эта другая грань – благополучная, размеренная и даже счастливая – к сожалению, не имеет ничего общего с тем солнечным, вибрирующим потоком жизни, в который погружает меня Матвей.
Мы вернулись в наше временное пристанище. Легли, как обычно, на его кровать, тесно прижавшись друг к другу.
- Роди мне ребенка, Алена, - вдруг попросил он.
Я с нежностью смотрела на него.
- Он уже здесь, Матвей, - я положила его руку себе на живот. – Наш малыш. Мне кажется, это мальчик.
Он обнял меня и замер. Время остановилось, жизнь сконцентрировалась в одной точке. В ней было прошлое, настоящее и будущее.
В ней была наша боль и наша любовь.
В ту ночь мы почти не спали. Лежали, обняв друг друга, молчали. И не было на свете ничего лучше этого.
На рассвете он задремал.
Любовь – все-таки, что же это? Проклятие или Божье благословение? – думала я, глядя на спящего Матвея. – Для ревнивой, требовательной собственницы Елены любовь была настоящим адом. А для Алены, познавшей тайну жизни и смерти, - самым великим счастьем, которое изредка посещает нас на земле. Хотя и великой болью тоже.
Матвей сказал, что боль – это жизнь, не надо ее бояться.
Во мне больше не было страха. Я поняла, что боль неразрывно связана с любовью. Боль будет приходить, потому что нужна нам. Она будет будить нас от спячки, дарить вдохновение, она будет освобождать нас от ревности, желания присвоить, пригвоздить, положить в карман. Она поможет нам понять, что любовь никогда не кончается, что мы не властны над ней и не в силах от нее освободиться, но зато можем превратить проклятие в благословение.
За окном рассвело, Матвей открыл глаза.
- Еще один день с тобой, - думала я. – Разве это не счастье?
- С добрым утром, Аленушка! – улыбнулся он, целуя меня. – С добрым утром, малыш! – он осторожно погладил ладонью мой живот.
- Знаешь, Матвей, кажется, я поняла, для чего нужна боль.
- Для чего, философ мой любимый?
- Мы мучили себя, изводили ревностью, даже хотели перерезать веревку, чтобы избавиться от любви. А этого делать нельзя, ведь там, на дне пропасти, смерть. Вот жизнь и послала нам боль, чтобы предупредить об опасности, чтобы спасти.
- Это правда, Алена. Мы, врачи, часто делаем больно, чтобы спасти.
- Так и жизнь. Она делает нам больно, чтобы мы не убивали любовь – ревностью, требованиями, страхами. Чтобы спасти.
ЧТОБЫ НАУЧИТЬ НАС ЛЮБИТЬ.

Глава шестая

Удар под дых

Заканчивая уборку, Лариса удовлетворенно оглядела плоды своих трудов. Все, что ни приходилось делать, она делала с удовольствием, сосредоточенно, и в то же время без напряжения и спешки.
Напоследок она прошлась тряпочкой по корешкам любимых книг – Веды, Бхагавад-Гита, Зенд-Авеста, «Эзотерическое целительство». В этих книгах было все – свобода, знание, здоровье, молодость, даже удача и успех.
- Теперь займемся Лорочкой, она у нас одна, - пропела Лариса на мотив песенки про елочку, поставила кассету, встала перед зеркалом и приступила к гимнастике, любуясь собой, своим гибким телом, отточенными пластичными движениями.
Верный старый дружище «Бони-М» подходил для танцевальной импровизации так же идеально, как и двадцать пять лет назад, когда молодожены Лара и Олег, ошалев от счастья, купили с рук по госцене заветные билеты и пробились сквозь сходившую с ума толпу в огромный зал, где извивающийся на сцене квартет преподал им первый урок свободного секса.
Это сейчас все обо всем знают, а тогда все было внове. Несмотря на то, что у обоих за спиной был увесистый багаж первого брака, они оставались такими же наивными, неискушенными простачками, как и остальные.
Впрочем, секс – это палка о двух концах. Дает энергию, незаметно отбирая неизмеримо больше, чем дает. Ларисина тетя Рита и ее муж дядя Валера – живой пример.
Носились по всему Советскому Союзу друг за другом, сгорая от сумасшедшей страсти, а сейчас ежеминутно испепеляют один другого лютой ненавистью, слова нормального сказать не могут, брызгаются бессильной злобой и ядом иронии и насмешек.
- Ма-ма-ма-ма, ма Бейкер, - заряжали ритмичной энергией чернокожие певцы. Лариса сменила кассету. Теперь музыка диктовала совсем другие движения – плавные, перетекающие одно в другое, не быстрые, но точные, концентрирующие энергию в кончиках пальцев, ладонях, ступнях. Китайская энергетическая гимнастика – тай цзы.
Один из секретов молодости, ведь молодость – это и есть энергия.
Когда-то давным-давно жизнь свела ее на симпозиуме с одним китайцем, в то время она уже была замужем за Олегом. Китаец приехал в Советский Союз по обмену опытом, долго ухаживал за Ларисой, попутно обучая ее тайнам китайской медицины. Ничего ему, конечно же, не светило, да он и не просил ни о чем, просто наслаждался общением с красивой коллегой.
Толстый белый кот, прозванный Воландом за умнющие глаза разного цвета – небесно-голубой и зеленый, - прыгнул в мягкое кресло и блаженно растянулся в нем, неотрывно следя за хозяйкой прищуренными глазами.
У Ларисы была своя теория насчет этого кота. Она считала, что Олег, умерший три года назад от рака простаты, вернулся к ней в таком экзотическом виде.
Кот обладал человеческим умом и порой совершал удивительные вещи. Недавно вцепился в прическу одной вымогательнице, не постеснявшейся заявиться к Ларисе домой с требованием астрономической компенсации за якобы неудачно сделанную манипуляцию. В другой раз оставил на шее ее хорошего знакомого Даная Васильевича три длинные полосы от когтей. С тех пор Ден – так Лариса звала Даная – перестал ходить к ней домой, пришлось выбирать для встреч нейтральную территорию. А вот дочку Дена Яночку, которая часто бывала здесь, пока ее мать лежала в больнице, кот, без всякого сомнения, полюбил.
Как и полагается коту, Воланд, громко мурлыча, терся о ноги хозяйки, с утробным урчанием устраивался у нее на коленях. Но чем объяснить его настойчивое стремление непременно залезть к ней под одеяло и даже под ночную рубашку?! Приходилось на ночь выгонять его из спальни.
Приняв душ, Лариса быстро и умело подкрасилась – чтобы выглядеть молодо, женщине за сорок не следует злоупотреблять косметикой. Пушистые волосы легли под щеткой естественной волной. Чуть-чуть духов, никаких дезодорантов, пишут, что алюминий, который входит в их состав, провоцирует опухоли молочных желез – все может быть. К тому же, нечего скакать до пота, словно загнанная лошадь. Движения должны быть легкими, приносить радость, тогда никакие дезодоранты не нужны.
Взяв такси, Лариса поехала в клинику. Сегодня, как ни странно, пациентов почти не было, журнал записи больных был заполнен лишь на треть. Очень удачно получилось – вечером Ден пригласил ее в ресторан, можно будет без спешки заехать домой и привести себя в порядок.
Благоухающий хорошим одеколоном, Ден встретил ее у входа с невероятным букетом алых роз. Лариса насчитала семнадцать штук и сбилась.
- Ровно двадцать девять – столько, сколько дней я не видел тебя, - пояснил он. – И столько, на сколько ты выглядишь.
Лорена внутренне поморщилась. Ден – хороший человек, но уж слишком простой. Не таким был ее Олег. Если бы не его вечная сексуальная озабоченность – от нее и отправился на тот свет на много лет раньше времени – их союз можно было считать идеальным.
- Как Тихий океан? – спросила она.
- Велик и спокоен, к тому же, теплый, как парное молоко.
В этом ресторане Лариса была впервые. Они заняли уютный столик, отделенный от окружающего мира резными стенками. Меню принес сам хозяин ресторана.
- Командировка прошла успешно?
- Более чем.
- Дома все в порядке?
- Дома, представь себе, меня ждал сюрприз.
Лариса насторожилась.
- Лена беременна.
- От кого? – нечаянно вырвалось у нее.
- Шутить изволишь? – недоуменно посмотрел на нее Ден.
- Ты хочешь сказать, что спишь с ней? – Открытие было не только неприятным. Оно лишало основания все ее тайные мечты о возможной семейной жизни с Денном.
- Лорик, лапушка, а с кем же мне еще спать, как не с собственной женой? Ты ведь мне популярно объяснила, что с тобой этот номер не пройдет. А мне еще о-о-чень далеко до старости.
Такой же самец, как и ее Олег. В принципе, все они такие.
- Надо кончать эту волынку, - тоскливо подумала она. – И начинать новую? Для этого нет ни желания, ни подходящей кандидатуры. Ден – лучшее, что ей попалось за три года, прожитых без Олега.
- А ты уверен, что это твой ребенок? – быстро приняла решение Лариса, сразу же приступив к осуществлению задуманного.
- Не думал, Лора, что ты способна использовать запрещенные приемы, - побледнел Ден.
- Ты наивен, как ребенок, но больше я ничего тебе не скажу.
Вечер был испорчен. Они посидели еще полчасика и разъехались по домам.
Ночью Лариса не могла сомкнуть глаз. Удар под дых. Недаром он так и не угадал ее настоящее имя – зовет какой-то канареечной кличкой.
Лорик… Идиотизм!
И сам он никакой не Ден, а обыкновенный обыватель по имени Данник. Как она сразу не поняла?
Но ведь у Алены есть любовник, это не подлежит сомнению. Тогда, в больнице, она светилась от счастья. А таинственная подруга без адреса и телефона? И в каком-таком санатории она отдыхала, пока Ден был в командировке?
Утром Лариса разбудила Владика. Он сопротивлялся изо всех сил:
- Ты чего, мам, сегодня же выходной!
- Слушай, сын, у меня идея. Давай сегодня пригласим Яночку в зоопарк. Один мой пациент там работает, обещал маленьких медвежат показать.
- Давай, - пробурчал Владик, закрываясь с головой одеялом.
- Нет, ты уж, пожалуйста, позвони ей. Прямо сейчас. Не то они куда-нибудь уедут.
Владик неохотно выбрался из постели. Набрал номер, который ему подсунула мать. По-видимому, подошла Алена. Она никак не могла понять, кто спрашивает Яночку, Владику пришлось несколько раз повторить свое имя.
Но вот в трубке раздался громкий, счастливый визг Яночки. Недовольное выражение на лице сына сменилось улыбкой. Яночка сразу согласилась, значит, полдела сделано.
Поход в зоопарк удался. Ромка и Томка, прелестные бурые медвежата-близнецы, были ласковыми, как щенки, вылизали детям все руки. Смешно перекатываясь по площадке, они боролись, гонялись друг за дружкой, заставляя Яночку хохотать до слез.
Девчушка легко выложила все, что знала, - и про большой домик дяди Андрея, который лечил маме ножку, и про совместные морские купания, и про Славика, и про его маму Алису, и даже про вечерние визиты дяди Андрея.
Несколько дней Лариса обдумывала как бы получше распорядиться полученной информацией. Зачем-то поехала в больницу, где лежала Алена. Она привыкла доверяться интуиции и не спрашивала себя, почему ей захотелось туда поехать.
Интуиция не подвела. Спросив врача-травматолога Андрея Петровича, она узнала, что тот лежит с инфарктом в кардиологии. Догулялся.

2,
Ей повезло. Сквозь стеклянную дверь бокса она увидела, как нежно доктор целует Алену. Стало не по себе. Показалось, что она вторгается в запретную зон. Но на этот раз Лариса переступила через свое внутреннее чувство и позвонила Дену прямо из больницы.
Все получилось отлично. Ден собственными глазами убедился в том, что его беременная супруга обнимается с пациентом отдельного бокса, и сразу узнал в этом пациенте лечившего жену травматолога. Распахнув дверь бокса, он закричал:
- ШЛЮХА! ПРОСТИТУТКА! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Лариса предпочла не показываться на глаза обитателям бокса, исчезнув даже не по-английски – не только не попрощавшись, но и не поздоровавшись.
Уже на следующий день Данай позвонил и предложил встретиться.
Они сидели в первой попавшейся забегаловке. У него были воспаленные, безумные глаза.
- Помоги мне, Лора, я не могу оставаться в этом доме ни одного дня.
- Но ведь это твой дом.
- Не могу же я выгнать ее на улицу в таком состоянии.
- Почему на улицу? Пусть доктор о ней позаботится. Он состоятельный человек.
- Откуда ты знаешь?
- Предполагаю, - Лариса предпочла скрыть свою осведомленность о наличии у доктора двухэтажного особняка на море.
- А Яночка?
- Пусть остается с нами.
- Но она же не захочет жить без матери.
- Она уже жила без нее почти два месяца. И жила неплохо, - возразила Лариса.
- И все же разреши мне пожить у тебя хотя бы недолго.
- Ты же знаешь, Ден, это невозможно. Воланд ненавидит тебя. И что я скажу Владику? Он ведь совсем взрослый.
- Но когда-то придется сказать.
Ну что за человек! Не ей же первой начинать разговор о свадьбе.
- Когда мы оформим наши отношения, Ден, никому ничего объяснять не придется.
Он озадаченно посмотрел на нее.
- А ты как думал? – последний вопрос прозвучал лишь в Ларисиной голове.
- Как же мне сейчас поступить? – глухо спросил Ден, глядя ей в глаза.
- Подай на развод, купи ей небольшую квартиру, а сам пока поживи в гостинице.
- Ты права, так действительно будет лучше.
Он уехал, оставив Ларису за столиком.
- Все нормально, вот только зря я отпустила его к жене, - размышляла она. – Надо было согласиться. Но ведь и в самом деле непонятно, как быть с Воландом.
Прошла неделя, а Ден все не появлялся. Лариса не понимала, что случилось. Сотовый был отключен, секретарша неизменно отвечала, что Данай Васильевич занят.
Она решилась и позвонила ему домой. Ответила Алена.
- Здравствуй, Алена, это Лорена. Как дела?
- Привет, Лорена, - оживилась та. – У нас все в порядке. В школе каникулы, отдыхаю.
А ты как?
- Отлично. Данай дома?
- Он на работе. Как всегда. Спасибо за поход в зоопарк! Яночка до сих пор вспоминает. В сотый раз рассказывает про Томку и Ромку, какие они милые и пузатенькие.

Лариса никак не могла понять, что происходит. Будучи человеком дела, она поехала в банк, где работал Данай.
Молодой холеный швейцар долго выяснял по телефону, можно ли ей пройти к заместителю управляющего.
- Данай Васильевич сегодня никого не принимает, а в банк посторонних впускать строго запрещено, - он смотрел на нее с любопытством и некоторым сочувствием.
Краска бросилась ей в лицо.
Отойдя от дверей банка, Лариса вдруг увидела телефон-автомат.
- Простите, вы не могли бы попросить к телефону Даная Васильевича? – обратилась она к первому же прохожему. – У моего коллеги слишком ревнивая жена.
Мужчина с удовольствием помог красивой женщине.
- Ден, это я, не бросай трубку. Мне надо тебя видеть.
- Я занят, Лора.
- Пойми, Ден, ты не можешь так просто все разорвать.
- А рвать-то нечего, ты не находишь, Лора?
Лариса хотела сказать, что любит его, но не смогла, почувствовав, что это прозвучит фальшиво, и сама нажала на кнопочку отбоя.
Сидя в такси, она с тоской смотрела в окошко и ничего не видела. Ей казалось, что все это произошло не с ней. Никогда в жизни ее так не унижали. Никогда еще ей не было так больно и обидно. Внутренний голос утешал – не судьба, не твое. А женская суть возмущалась, негодовала, протестовала.
Но как она могла вляпаться в такую грязь? Сама не заметила, как Лорена, которой были ведомы тайны космоса, превратилась в обыкновенную Ларису Орестовну Толстогуб – врача-проктолога, обреченного всю жизнь видеть людей с тыльной стороны.
С того дня Лариса сильно сдала. Коллеги удивленно посматривали на нее – молодая красавица-блондинка как-то враз стала усталой врачихой неопределенного возраста.
Кое-кто не поленился и узнал в отделе кадров точную дату ее рождения – пришлось схитрить, что коллектив собирается отпраздновать юбилей уважаемого доктора.
Оказалось, что с юбилеем коллектив малость опоздал. Полвека Ларисе Орестовне стукнуло уже три года назад.
© Юлия Пинчук

Сережка звонит каждый вечер, и разговор все время об одном:

—Птица, когда ты приедешь?

Он зовет ее не в гости, зовет насовсем, не желая слышать ни о разнице в возрасте, ни о работе, ни о материнском долге. И Танька чувствует себя молодой и зеленой, почти как собственная дочь.

—А если правда все бросить к чертовой матери?— осторожно спрашивает она Валентину, рассчитывая на поддержку. Валька ж в их трио главная авантюристка, пока ее благоверный мучился похмельем, каких только мужиков не кадрила! Но та визжит на нее не своим голосом:

—Погуляла, и будя! Забудь! Следующим летом заведешь себе нового! Курортные интрижки легче дыма, новый ветерок повеет, и поминай, как звали! Лучше думай о дочке. За ней сейчас глаз да глаз нужен! Вот выдашь ее замуж, тогда свободна.

—Тогда у меня одна дорога останется — в дом престарелых, — зло усмехается Танька.

Она никогда не думала о смысле жизни, а сейчас вдруг подперло. Кто она и зачем на этой земле? Кому станет плохо и пусто, если она уйдет? Свободное место затянет житейской трясиной, будто и не было никого. Ну Шурик, конечно, поплачет, ну дети слегка взгрустнут. На работе сделают поминки, радуясь поводу выпить. Вот, собственно говоря, и все. Так стоит ли ради этого наступать себе на горло, добровольно отказываясь от такого яркого, жгучего счастья — жить с любимым, молодым, темпераментным мужчиной?

Да, разница в возрасте - десять лет, но какое это имеет значение, если им хорошо друг с другом? Да, у него нет даже квартиры. Но там, в палатке на набережной, ей было теплей и уютней, чем в этом, на века обустроенном доме.

Дочь смотрит на Татьяну с легким прищуром, в котором читается усмешка. Вчера она слышала ее разговор с Сергеем, слышала, как мать щебетала в трубку: «я тоже», «очень-очень», «умираю от тоски» и «помню каждой клеточкой». И, конечно же, все поняла. Потому что, выждав удобный момент, ехидно поинтересовалась:

—Ты ему тоже борщи варила?

Глупая-глупая девочка, да разве дело в борщах! Можно жить на воде и хлебе, лишь бы есть его рядом. Хотя однажды случился и борщ. Они тогда потеряли голову и дней пять не выходили на работу, в палатке кончилась еда, а в карманах — деньги. Когда Сережка уснул, Татьяна юркнула в свой сарафанчик и пошла на базар. Возле одного лотка она подобрала морковку, возле другого луковицу, а картошки ей насыпали сами. Она лишь поулыбалась мордатому сельскому парню, который воодушевился и тут же пригласил ее на свиданье, а чтобы задобрить, угостил молодой картошечкой и вилком капусты. Ее Серенький еще спал, а Таня сварила борщ на допотопной плитке, да такой, что на запах, как пчелы нам мед, сбежались соседи. И было необычайно весело пить принесенное кем-то вино, заедая душистым борщом, а потом, хохоча, плескаться то ли в море, то в жидком лунном свете.

—Когда-нибудь ты вырастешь, влюбишься, и меня поймешь, — баюкает Татьяна дочку в ответ на колючий взгляд.

Много ли в ней, взрослой женщине, осталось сегодня от детства? Много ли семян, брошенных родителями, дали прочные всходы? А может, эта гибельная готовность к прыжку в пропасть и есть тот побег, что взошел из мамкиного горького одиночества? Из ее терпеливого ожидания, когда же отец нагуляется, и приголубит ее? Терпение и ожидание так и не было вознаграждено: отец ушел к другой, а на маму обрушились новые перегрузки — уход за брошенной им свекровью, тяжело и неизлечимо больной. Нет, Шурика, конечно, с батей не сравнить, но до чего же пошло и глупо они соединили судьбы! Она тогда училась в техникуме и жила лихорадочным ожиданием любви, а тут на танцах подвернулся он, трепетный курсантик, ошизевший от духа казармы. Они целовались так страстно и самозабвенно под липой в саду, что не заметили, как Шуриковы друзья потихоньку взяли их в кольцо, и очнулись от криков «Горько!»

Ей было восемнадцать, ему почти двадцать, вполне естественной показалась свадьба, потом родилась дочь, и они уехали на Дальний Восток. А там ее Ромео загулял, и с такой сокрушительной силой, что Таня побежала к политруку, в чьи обязанности входило сохранять советские ячейки общества. Шурик получил втык, враз присмирел и охолонул, и жизнь опять вошла в колею — Танька лепила пельмени и варила борщи, а он робко и деликатно выполнял супружеские обязанности.

А если б она умела себя ценить! Если б не бросилась на первого встречного, глядишь, и попался бы тот, от которого ее не потянуло б не только в Одессу, но и на Канарские острова. И может этот «тот» оказался бы настоящим мужчиной, и она ходила бы сейчас в норковой шубе и ездила в иномарке, и рассмеялась бы любому в глаза, кто сказал бы ей о счастье в палатке. Вот и получается: если взглянуть на все из вселенной, то ни в чем она не виновата, если не считать преступлением скромное человеческое желание — любить и быть любимой.

Дочь продала-таки ее Шурику, и тот спросил напрямик — у тебя кто-то есть?

Ей бы отказаться с невинной физиономией (боже, как часто врут женщины своим супругам!), но детский стыд перед Сережей — неужто она от него отречется? — заставил сказать всю правду. Рай и ад, оказывается, соседи. Их разделяет тонкая перегородка, ненадежная, как стены в панельных домах. И ангел, водворенный в ад, становится полноценным чертом. Такого Шурика Татьяна еще не знала. Он бил посуду и оскорблял ее грязными словами, он мстительно щурил глазки, обещая обоих убить. Он стоял униженно на коленях, страстно лобзая край ее замызганного халата и уговаривая начать жизнь сначала. Но чем больше он тратил энергии, тем противней ей становился.

—Разве можно любить червяка?— брезгливо думала Татьяна, глядя на горючие слезы, сползающие по бледным щекам-оладьям, на толстый шмыгающий нос, на круглое пузцо, мячиком выглядывающее из рубашки, на дрожащие мясистые пальцы человека, чье главное пристрастие — покушать. И жгучая, отчаянная решимость безжалостно наполняла сердце:

—Уеду, брошу, будь что будет! Другой ведь жизни не дано!

Поздно вечером она зашла на цыпочках к дочери, села на кровать, и, жарко дыша, уткнулась носом ей в волосы.

—Любимая, ну не сердись! Пойми меня и прости! Я очень его люблю, это почти болезнь. Без него мне жизнь не мила, не хочется есть и пить, глаза не видят, уши не слышат! Поедешь со мной в Одессу? Это очень красивый город, там летают белые чайки, и много юных морячков! Ты заведешь себе новых подружек, и все лето будешь плавать!

—А папа?— режет дочь гвоздем по стеклу. —Пусть папа здесь умирает?

—Он найдет себе другую женщину!

При легком свете ночника виден холод безжалостных глаз:

—Хочешь, езжай сама. Нам и здесь хорошо!

—7—

Валентина

Тина сидела в кафе и размышляла о Боге. Не лучшее место для благочестивых мыслей, но пусть уж так, чем совсем никак. Напротив, впившись близорукими глазами в меню, торчал ее компаньон Толик, с которым вот уже много лет подряд у Тины тянулся странный, вялый, целомудренный до тошноты роман. Толик старательно, как золотоискатель песок, просеивал цены блюд, чтобы ловко выхватить самое дешевое. Наконец, его старания увенчались успехом, и он сделал заказ официанту:

—Квашеная капуста с клюквой, триста грамм водочки и два судака без гарнира.

—И то верно, — подумала Тина, — картошка нынче дорогая.

— Как жить дальше — уезжать в Германию к дочке или стариться

в одиночестве на родине? -спрашивала Тина у Бога.- Сорок пять —обманчивый возраст, не зря его называют бабьим летом. Кажется, что молодость вернулась, а в окошко ломится стужа и стучит хвостом метелица.

Бог молчал, у него скопилось к Тине немало серьезных претензий. Зато на Толика после первой же рюмки напал словесный понос. Он рассказывал о соседях-алкашах, о своем сиамском коте, большом бабнике, о встрече одноклассников, и эта болтливость наводила на мысль, что он или сильно волнуется, или уже готов. Внезапно, заметив безучастность подруги, Толик сделал паузу и спросил ее совсем другим, тихим и грустным голосом:

—Ты приедешь ко мне в гости?

— А где же твоя семья?— поинтересовалась Тина.

— Уехали в деревню к родителям, даже кота забрали, никто не будет подсматривать.

—Может и правда приехать?— мелькнуло в мозгу. — Он внимателен к ней столько лет. А вдруг это и есть тот мужчина, с которым ей будет по-настоящему хорошо? Тот самый, как говорит в последнее время Машка, — лучший мужчина в мире?

Тина плеснула в рюмку водки и опрокинула залпом.

—А вот и приеду! — сказала она задорно, скользя глазами по миловидному, «комсомольского типа» лицу. А про себя упрекнула: хочешь со мной переспать, а заказик сделал дешевенький.

Когда-то, лет пять назад, когда они только начинали свой бизнес, он уже пытался ее соблазнить. Она помнит розу в бутылке, старенький проигрыватель с заезженными пластинками, запах свечи и робкие прикосновения его мягких по-женски губ. Она уже решила, что будет с ним, но младенец- роман споткнулся о порожек Толикиной жадности. Он пригласил ее в ресторан и по дороге похвастался, что заранее изучил меню и там можно покушать скромненько.

Слово «скромненько» и «покушать» вызвали в ней такую брезгливость, что она развернулась на пол дороги и, сославшись на головную боль, помчалась к трамвайной остановке. Больше они не выходили за рамки делового сотрудничества. Если не считать поцелуев в щечку и ласковых рукопожатий.

Судак был съеден довольно быстро, и услужливый официант поинтересовался, не желают ли господа чего-нибудь еще.

—Нет-нет-нет, — торопливо заулыбался Толик, и через минуту потребовал счет.

—У тебя какие деньги?— спросил он Валентину.

Еще не подозревая об истинном смысле вопроса, она полезла в сумочку и открыла кошелек:

—Десять, двадцать, пятьдесят…

—Давай пятьдесят, — скомандовал Толик, и протянул ей в замен двадцать пять, оскорблено посетовав, — ничего не взяли, а посидели на полтинник!

Хохот настиг ее на улице, как приступ кашля или икоты. Сумасшедший, истерический хохот. А Толик растеряно улыбался и тащил ее куда-то за руку, спрашивая с надеждой:

—Ты пьяная? Признайся, ты пьяная?

Она вырвалась у автобусной остановки и сухо сказала — пока!

—Так ты приедешь ко мне?— опешил ухажер.

—Он шею сломал, и скончался в агонии!—ответила Тина.

—Кто?— изумился Толик.

—Наш роман, — крикнула она, запрыгивая в маршрутку.

Валя зашла домой и сразу услышала, как разрывается телефон. Звонила Машка.

—Ты где шарахаешься, черт возьми! Танька совсем с глузду съехала, она сегодня уезжает.

—Куда?

—Куда-куда, в Одессу, к хахалю!

—В гости?

—Нет, насовсем! Уже с работы уволилась. А Шурик грозится повеситься!

Они бежали вдоль состава и судорожно заглядывали в окна.

—Господи, помоги ее найти и образумить, — молилась Валентина, вглядываясь в мутные, веками немытые стекла. И господи сжалился. Они увидели Таньку сиротливо сидящей за столиком плацкартной боковушки и тяжело смотрящей в одну точку. И, чуть не сбив проводницу, вломились в вагон.

—Ты с ума сошла?— накинулась было Маша. — А дочка? Ты ее бросила?

—Не бросила, — дрожащими губами возразила Татьяна. — Устроюсь и заберу к себе.

—А если она не захочет?

—Тогда не знаю, — вздохнула Таня и вдруг расплакалась.

Поезд дернулся неуклюжим телом, и проводница крикнула прокуренным голосом:

—Провожающие, на выход!

—Быстренько сели, — скомандовала Тина и ладонью вытерла Татьяне щеки. — Если поймешь, что ошиблась, не бойся дать задний ход. Мы с Махой тебя поддержим.

Домой возвращались молча, в душе росло опустошение.

—Приду и в ванну, — сказала, прощаясь, Валентина. — И тебе советую, лучшее в мире успокоительное.

Но в теплую лазурь воды окунуться не удалось. В двери настойчиво позвонили, и в квартиру ввалился пьяный до невменяемости Шурик.

—Что, суки, решили меня добить?— рявкнул он, вращая белыми глазами. И рухнул, как подкошенный, на коврик.

—Приехали, — вздохнула Тина. — Хороший мужик стал хамом и алкашом, а мы во всем виноваты.

Маша.

После отъезда Татьяны в Машиной душе будто что-то умерло. Умом она ее осуждала — была бы бездетной, другое дело. А сердцем жалела и понимала. Человек — раб обстоятельств и разных условностей, он трусливо живет в своем курятнике и боится взлететь выше забора. Но при этом любит пустить слезу на предмет своей незавидной доли. Путем личных проб и ошибок, а также анализа поступков знакомых, Маша давно сделала несколько потрясающих открытий, не вписывающихся в общепринятые нормы. О жизни: везет тем, кто ее не боится. Пример: ее знакомая юности, посещавшая тот же, что и Маша, литературный кружок, подстерегла во время гастролей одну поп-звезду и сунула ей в руки тетрадку со стихами. А через месяц «звезда» вызвала ее в Москву. Теперь знакомая живет в столице и штампует новые шлягеры.

О любви: мужчины любят доступных женщин, а скромность вызывает у них оскомину. Пример: Валюхина дочь, вышедшая за преуспевающего бизнесмена. Ее одноклассница, с тринадцати лет живущая с мужиками, а в двадцать пять отбившая генерала. Бесконечные «мисски», за которыми стоят толстопузые спонсоры.

О дружбе: уважают плохих, а не хороших, тех, кто не гнушается саморекламы, кто хамовит и с «пломбой». Не зря же народ придумал поговорку «простота — хуже воровства». Хотя вор — это наказание, а простой человек — отдушина. Пример: их Зинаиду в отделе культуры не ценят, не уважают, хотя библиотека лидирует и по числу читателей, и по качеству мероприятий. А молодую пустышку — заведующую библиотекой соседнего района, — носят на руках, потому что она не устает бахвалиться питерским институтом и коротким знакомством с сильными мира сего. Очевидно, в людях срабатывает нехитрая логика: доброму человеку понравиться — раз плюнуть, а уж если злодей благосклонен, значит, я чего-то да стою!

Вот и получается, что согласно библейским истинам Татьяна, бросив семью, будет несчастна, а согласно вышеизложенным, неписаным правилам, она возьмет от жизни максимум нектара, и правильно, между прочим, сделает. Придет день, и повзрослевшая дочь, хлебнув отравы любви, поймет свою мать и пожалеет страдалицу.

Маша думает о Сидорове и понимает, почему бутон чувств не распустился в прекрасную розу. Мужикам не нужно поклонение, их привлекает ускользание, отторжение. Может, это объясняется древним инстинктом охотника? А может, ускользающая женщина кажется безопасной, не претендующей на власть и постоянство. В то время, как от преданная и влюбленная удушливо пахнет борщом и скучной семейной койкой. Так было во времена Пушкина, так осталось и поныне.

Шурик воспылал любовью к сбежавшей Таньке, Сидоров, клюющий в Ялте с руки, насмерть перепугался ее стихов, а может, даже ее возненавидел. Показывать легкий интерес можно лишь «до того», тогда он работает, как наживка. А «после того» лучше отморозиться, как говорит ее юная дочь.

На днях Маша встретила старую знакомую, тоже успевшую поработать на Сахалине, и та ее огорошила:

—Ты знаешь, что сюда приезжал Саша Хавкин!

—Когда?— удивилась Маша, и ее сердце, умершее после разрыва с Сидоровым, вздрогнуло обломками крыльев. Есть все-таки на свете вечная любовь, есть! Как стержень жизни, как персональная иконка, как копытце с живой водицей, откуда хлебнешь, и станешь не козлихой, а Василисой Прекрасной.

—Да весною еще, — ответила знакомая, — такой респектабельный, в шикарном прикиде — загорелый, в белом джинсовом костюме.

—С Канарских островов, что ли?— пошутила Маша. И почти не ошиблась.

—Из Америки. Он туда с семьёй эмигрировал.

—Семьёй?— поперхнулась Маша, — А разве Саша женился?

—Ну да, и ребенок маленький. А сюда он в гости с другом приезжал, у того в Донецке дядька родной.

Голова звенела, как пустой котел, в который накидали камней.

—Так тебе и надо, получай, идеалистка чертова, — говорила Маша, — дура сентиментальная, поэтесса драная. Никому-то ты не нужна, полная рекламация тебе, как женщине.

Она вспомнила их встречу в сахалинском аэропорту — продуваемое северными ветрами поле, сонных детей, попавших из ночи в день, зябко жмущихся к ее коленям. И его проникновенные слова: «Такой, как ты в мире нет, и не будет!» Она прожила с ним год, трудный голодный год, работала, вела хозяйство, мирила с друзьями и властями. А потом вернулась домой, в старую, налаженную жизнь, где не надо ни с кем бороться и не надо никому служить, а можно с радостью садовника растить своих малышей.

-Ты только свистни, и я приползу на брюхе!- крикнул он на прощанье.

И вот теперь он был в ее городе и даже не позвонил! Чушь собачья эта любовь!

—8—

Давным- давно, когда Машка еще не умела думать, а жила бесконечными влюбленностями, плавно перетекающими одна в другую, у нее была подружка, ставшая теперь известной художницей. Мужики приходят и уходят, говорила она, а подруги остаются навсегда. Все получилось именно так. Теперь она даже имени не помнит тех, по которым страдала, а при редких встречах с Наташкой испытывает щемящее чувство родства и надежности. Вот и с нынешними подружками взрослой жизни ей несказанно повезло. Много ли в мире таких сумасшедших, как Маша, таких доверчивых и сентиментальных дурочек? А ей выпала неслыханная удача — найти себе подобных в миллионном городе!

—Радуйся, радуйся, радуйся, — лечится Машка аутотренингом. Танькин отъезд и развенчание Сидорова отозвались в ней горьким похмельем. Изнанка былого счастья — депрессия, когда в мире осталось три цвета — серый, черный, коричневый, когда ничего на радует, и ничего не хочется. И Маша физически ощущает, как падает на дно тяжелой подводной лодкой. Депрессия вещь заразная, главное не показать ее Дашке. А та, напротив, непривычно оживлена:

—Мам, ты помнишь, я тебе про Свету рассказывала, с которой в лагере подружилась?

—Ну помню, — кивает Мария, намазывая маслом батон. —Замуж что ли вышла?

—Как ты догадалась?—потрясена дочь.

—Да никак, — смеется Машка. (Какая же она еще глупенькая!)— Просто ляпнула наобум.

—У нее любовь, они тайно живут гражданским браком!

—Какой ужас!— возмущается Мария. — В шестнадцать-то лет! Куда мать ее смотрит?

—При чем здесь возраст, мама, — надувает Дашка губы. — Ты такая старорежимная! Олег уходит в армию, Света плачет, как еще доказать свои чувства! Кстати, я дала ей на проводы свою черную кофточку, ты не против? Она должна запомниться ему ослепительной!

—Против или не против, какое это теперь имеет значение, — ворчит беззлобно Машка. Отсвет чужой любви на возбужденной мордашке дочери делает невозможное — лучик солнца прорезает глубины мертвого моря, и Машка медленно, но верно всплывает навстречу свету и небу.

Валентина

В каждом человеке есть тайная комната, ключи от которой потеряны. Но в том-то и опасность, что как ни замыкай туда двери, они могут распахнуться сами и в неподходящий момент.

Тинина тайная комната — ее непростое детство. Может, дефицит материнской любви и сделал ее такой любвеобильной? Хотя психологи утверждают обратное: обделенные лаской дети вырастают жестокими эгоистами. Раньше Тина любила все человечество. Теперь жалеет только стариков и беспризорников, никогда не обделяя их милостью. А еще она умеет обращаться с мужчинами. Быть им заботливой матерью, чуткой подругой, верной прислугой и страстной любовницей. Ей бы стать женой президента или видного политического деятеля, а еще лучше — женою принца, и газеты б забыли о принцессе Диане! Потому что помогать и покровительствовать — главное ее удовольствие. Тина всегда ненавидела свой бюст, затмевающий и низвергающий в глазах окружающих ее остроумие, доброту и возвышенность помыслов. Один из ее бывших поклонников так и сказал:

— Ум — это твой недостаток, при такой груди это излишество.

А может все дело в том, что мужики ее просто хотели, но никто никогда не любил?

Шурик спал на коврике, поджав коленки к животу, по примятой небритой щеке катилась запоздалая слезинка. Где-то Тина читала, что так спят неуверенные в себе, много перестрадавшие люди, они сжимаются в комочек, чтоб защититься от новых ударов.

Рассудив, что поднять «сироту» не удастся, Тина принесла из комнаты подушку и свой любимый пушистый плед, и укутала его заботливо, как мать дитя.

—А утром попьешь рассольчику, поешь борщика, и полегчает, — сказала она с нежной грустью.

Ночью ей долго не спалось, вспоминался проклятый интернат, куда отдала ее мама, и узколобый физрук, лыбящийся гнилыми зубами: «У-ух, Морозова! Когда же я тебе вставлю!»

Потом физрук превратился в Шурика, и это уже был сон

—А ты б меня смог полюбить? — спросила она с надеждой.

Но Шурик лишь запыхтел и подмял ее под себя.

—Ого-го!— сказала она, —Чего же Танюха искала?

—Я деликатный, — пожаловался Шурик, — а ей нужен секс-террорист.

—Неправда, — заступилась за подругу Тина. —Все хотят просто любви!

—Но ведь я ее очень люблю!— воскликнул Шурик.

—Этого мало, — сказала Тина. —Женщине нужны подвиги, пусть совсем маленькие, но ради нее.

—А какой подвиг совершил тот молокосос?

—Он полюбил ее, как девочку, не заметив четырех десятков лет.

—Что же теперь делать мне?

—Полюбить другую.

—Но это же невозможно, — захныкал Толик.

—А ты не гони события. Просто живи, заботься о дочке, и не настраивай ее против матери. Таня твоя не злодейка, она жертва любви, как и ты. Пройдет угар, и она повинится перед дочерью, а мать ей никто не заменит.

…Тина проснулась с тревогой в душе, будто проспала все главное. Не по –зимнему яркое солнце стояло в зените, от пронзительного звонка междугородки дрожала вазочка с букетом лаванды. Она схватила трубку и услышала голос старшей дочери:

—Мам, ты не хочешь встретить Новый год в Париже?

—Господи, в Париже! — простонала Тина и потерла кулачком глаза — не продолжается ли сон.

—Но ведь это безумно дорого!

—Франц берет расходы на себя, кстати, это его идея! Мама, ты будешь смеяться, но он нашел тебе жениха. Вполне симпатичный вдовец, у него грандиозный конезавод, а ты же любишь лошадей! Он тоже поедет с нами, вот и присмотритесь друг к дружке! Только подучи немного немецкий, он хоть и сын эмигрантов, но в русском не шибко сечет.

Тина взглянула на календарь — до конца года оставалось две недели. А она пообещала Машке, что встретит праздники с ней. Вот ведь теперь расстроится.

Господи, как там Шурик? Она совсем забыла, что он спит у порога! Накинув легкий халатик, Тина выскочила в коридор и замерла — плед был аккуратно свернут и вместе с подушкой положен на пуфик. Сверху лежала записка: «Тиночка, прости свинью за ночной концерт. Ты настоящий друг. Твой Шурик»

—Шурик, да не мой, — грустно пошутила Тина и пожурила его, будто он мог услышать — чего удрал, дурачок, я бы тебя покормила!

В Германию собиралась, как в новую жизнь. Выдраила до блеска квартиру, раздала старые тряпки бедным. Машке в утешенье приготовила норковую шубу (а вот такие мы, настоящие подруги!), а ее Зинаиде — круглую песцовую шапку — и тепло, и по возрасту. Так что если вдовец приглянется, можно сюда не возвращаться. Надо будет, Машка квартиру продаст, а нет — ее Дарья здесь поживет, дети взрослеют стремительно. Жаль, что с Татьяной не попрощалась, ну да той теперь все равно, она в другом измерении.

До вокзала ехали на такси. Водитель, молодой мужик, балагурил, Машка шмыгала носом.

—Дама в норковой шубе, как вы себя ведете?— пошутила Тина.

—Да ну тебя, — огрызнулась Машка, — откупилась, называется! Лучше бы я была в фуфайке, но рядом с тобой!

На вокзале зашли в буфет, взяли бутылку шампанского.

—Ну, — наполнила Тина пластмассовые стаканчики, —за лучшего мужчину в мире?

—Ну-ну, — иронично откликнулась Машка, наблюдая краем глаза, как сопливая девчонка в куртке на распашку виснет на стриженом парне. Глаза зареванные, а кофточка из черного гипюра — вечерняя, к джинсам абсолютно не катит. Точная такая у Дашки, но та ее носит с белой короткой юбкой.

—Мы с тобой всегда на одни грабли наступаем.

—Кстати!— оживилась Тина, и глаза ее заблестели. — Знаешь, какая фамилия у моего жениха?

—Неужели Сидоров?— поперхнулась Машка.

—Иванов!— торжественно объявила Тина. И они захохотали так, что компания за соседним столиком оглянулась, а зареванная девчонка покрутила пальцем у виска.

—Света, — окликнул ее парень и что-то страстно зашептал на ушко.

—Эта девочка — уже женщина, — с грустью сказала Маша, — хотя ей только шестнадцать. Она верит, что встретила лучшего мужчину в мире. И будет ждать его верно, как Пенелопа своего Одиссея.

—Ты ее знаешь?— удивилась Тина. — Или стала ясновидящей?

—Нет, просто она подружка моей дочери, на ней и кофта Дашкина. А мальчик что-то не очень, вертлявый, и глазки стреляют. А впрочем, я не права, оболочка часто обманчива. Давай за них тоже выпьем, пусть девочка не ошибется.

И в этот миг Света радостно вскрикнула:

—Радуга! Любимый, смотри, какая радуга!

В мутном окне завис легкий трехцветный мостик, словно нарисованный акварелью. Мостик в новую жизнь. Мостик в светлое завтра, которое всегда должно быть лучше, чем вчера. А иначе, зачем рождаться…

(с) Катя Михайлова

Любовь озарила Машкину жизнь мягким внутренним светом. Стихи раздирали ей душу и падали на клочки бумаги, как весенний очищающий ливень. А стоило взять в руки гитару, как она сама начинала петь. Валюшка и даже Зинаида Михайловна хором посоветовали ей отправить стихи адресату, благо, что для этого существует электронная почта. И она, поколебавшись, послала в Киев целый венок сонетов. К тому времени она все же прорвалась через барьер цербера-секретарши и хлебнула студеной водицы абсолютно индифферентного разговора, от которого заломило зубы. Правда, тогда она себя утешила — может, Сидоров был не один, может, в плохом настроении? Отправляя стихи, она рассчитывала на то, что не мог дать ни один телефонный разговор — искренность интонаций, интимность и конфедициальность общения.

Письмо отправляли с Валюшкиного компьютера, и ответ на него Машка рассчитывала получить уже утром. Но напрасно она трезвонила подруге весь день, электронный почтовый ящик был пуст. Не пришло ответа и до конца недели, хотя Машка чувствовала его душой и читала внутренним зрением.

«Дорогая Мэри, ты чудачка, — писал ей воображаемое письмо незабвенный Сидоров. — Я вряд ли достоин такого отношения, но как мужчина и человек снимаю перед твоим талантом шляпу.»

—Мама, ты очень осунулась, — сказала ей дочь, — щеки ввалились, глаза, как у загнанной лошади. Что-то случилось? Признайся.

Машка и дочь - подруги, хотя малявке только пятнадцать. Но их женские алгоритмы совпадают: Дашка живет ожиданием первого чувства, Мария — последнего. Самое смешное, что год назад она поделилась новостью — ей нравится мальчик из старшего класса Леня Сидоров. Мария хохотала, как сумасшедшая:

—Дочь, ты не могла выбрать что-нибудь оригинальнее? Любить Иванова, Петрова или Сидорова все равно, что на десерт предпочитать морковку. Вокруг итак много серого и однообразного, а чувства — это праздник жизни, эксклюзив.

Вот такую несла чепуху, не подозревая, что настоящий эксклюзив из чувства самосохранения нередко мимикрирует, прячась в оболочку обыденности. И что сама она в скором времени будет помешана на Сидорове.

—Случилось, — ответила она Дашке, — даже очень случилось. В твоей старой матери проснулась женщина, а больше я тебе ничего не скажу.

—И не надо, — согласилась дочь. — Хочешь цветной капусты? Капуста — продляет молодость.

Глядя, как ловко управляется дочь с бледно зелеными «зонтиками», обваливая их в яйце, муке и доводя до золотистости в масле, Маша чувствовала себя девочкой, наломавшей дров, которую мама простила и пожалела, а теперь хочет побаловать вкусненьким.

—Как хорошо, что ты у меня есть, — сказала она, глядя на молочные ножки, торчащие из-под длинной отцовской рубахи, эксплуатируемой, как халат. На тугой хвост, затянутый на затылке и ловкие, точные, лишенные суеты движения. — Скоро ты одна заменишь мне весь мир, я буду жить твоей любовью, твоей беременностью, нянчить и растить твоего ребенка. И этого счастья

будет так много, что старость не покажется страшной.

Миша вошел домой и услышал на кухне смех. Смех был легким, звенящим, молодым, и это значило, что к дочке пришла подружка. Он не любил, когда дома бывали чужие, даже эта блондиночка снизу, нежный бутон, еще не обросший колючками. Чужое присутствие лишало его главной и, пожалуй, единственной радости в жизни — быть хозяином в собственной берлоге. А он уже предвкушал, как сбросит с себя одежду, останется в одних трусах, и вытащит из морозилки бутылочку пивка, которое так блаженно осядет в организме с накопившимся за день зноем. Потом уляжется на диване, взгромоздив распаренные ноги на велюровый валик, и приготовится к отражению истеричных нападок жены: «сними носки, воняют» — «я у себя дома», «ты же засалишь валик!»— «а этот диван я покупал!». Вот так, выводя жену из себя, он мстит ей за то, что она образованней, что умеет ладить с детьми, что изменяет ему с подругами, в общении с которыми утоляет голод любви.

Миша скинул туфли и заглянул на кухню, не потрудившись стереть с лица раздражение. И просто оторопел от неожиданности — смеялась не блондиночка— бутончик, а его собственная жена, которую он приготовился травить удушающим запахом носков.

Он увидел легкий румянец на ее щеках, искрящиеся глаза, белую шею в вырезе застиранного халата, и сердце болезненно екнуло: ах, вот оно что! Он помнил эти шальные глаза в пору расцвета их чувств, помнил и рецидив девять лет назад, когда, воспользовавшись его отъездом в Сургут, жена собрала чемоданы и рванула на край земли, одержимая чувством к какому-то проходимцу. Тогда он чуть не умер от унижения и тоски, физически чувствуя могильный холод одиночества. Машка оставила ему письмо, где одновременно нападала и просила прощения. Библиотечная мышь, она всегда умела играть словами и правильно формулировать мысль. Она обвинила его в пристрастии к алкоголю (хотя кто сейчас не пьет?) в грубом отношении к детям. Но ведь и его в свое время драли ремнем, рождая мечту побыстрее вырасти и отыграться на собственных детях. И Миша считает, что это правильно: отец — господин в своем доме, он вершит правосудие. Чем шире арсенал наказаний — от ремня до гороха в углу, тем шелковей будут отпрыски.

А Машка со своей демократией вконец распустила детей. Один отрастил патлы до плеч, с утра до ночи рвет струны гитары, другая только и думает о женихах. И Миша очень опасается, что она принесет в подоле.

Миша давно одинок в семье, его никто не любит и не понимает, хотя именно ему они обязаны сытыми животами и крепкими башмаками. Потому что на зарплату этой истерички можно приобрести лишь конфеты, что она и делает с превеликим удовольствием и расточительностью, покупая любовь своих недорослей.

Хорошо, что Миша в доме не частый гость: три месяца в Сургуте, три дома, и так весь год, называется вахтовый метод работы. Там, в городке нефтяников, у него есть хорошая, уютная женщина — буфетчица Люся, которая и накормит вкусно и постирает чисто, и в постели ненасытна. Бросить бы к черту Машку, эту сумасшедшую, эту дуру с мозгами набекрень, пусть поживет отвергнутой. Пусть попробует выжить на свои сто двадцать гривен, но ему и подумать страшно, что кто-то может занять его место и будет счастливей его. Хватит того изнурительно-мучительного года, когда он терпеливо ждал окончания ее сахалинской эпопеи. И дождался! Но моральной сатисфакции при этом не получил. Потому, что жена вернулась не к нему, а домой, и он же прыгал на цырлах, чтоб завоевать ее расположение. Хотя как, каким образом это можно, если баба у него ненормальная — к тряпкам и золоту равнодушна, к сексу — пренебрежительна, но зато теряет голову от разных глупостей, которые Миша не может взять в толк. Ей, видите ли, нужен «тонкий собеседник, сладость сопереживания и общение на полутонах». Поди разбери, что это за деликатесы, и с чем их едят.

А ведь девятнадцать лет назад, когда они только познакомились, ей вполне хватало его роста и бицепсов, а от густого Мишкиного баритона она теряла сознание.

Сургутская буфетчица считает, что у Машки элементарный климакс. У нее собственный рецепт на этот счет: старая, некудышняя — надо бросать, кто же носит прохудившиеся ботинки? Мишке такой диагноз нравится, и он любит дразнить им жену. Но откуда тогда этот девчоночий смех и загадочный блеск в глазах, который она привезла из Крыма?

Таня.

Осетр и впрямь оказался сказочным. Сытый Шурик летал на крыльях любви, и его маленькие бесцветные глазки в сугробах щек светились гордостью: вот видите, какая у него жена, какая она заботливая, как вкусно умеет готовить! А вы, небось, уже успели подумать что-нибудь нехорошее? Девчонки, разморенные коньячком, тоже лоснились блаженством. Нигде они не чувствовали себя так уютно, как на безупречно чистенькой Танькиной кухне.

—Ну рассказывай, — попросила Валюша, плотно прикрыв дверь за выскочившим покурить Шуриком. — Кто украл твое сердце? Тебя ведь обворовали?

—Девки, я и правда влюбилась! – призналась Таня.

—Здравствуй, ж…, новый год!— закатила глаза Валюша. —Вы с Машкой что, с ума спятили? Я понимаю легкий адюльтер, милый курортный роман, а вы теряете головы, как семиклассницы.

—Я оказывается, очень сексуальная, — выдохнула Танька.— Двадцать два года прожила со своим Шуриком, и не догадывалась об этом. Считала себя фригидной, рыбой с холодной кровью. Правда-правда, чего вы ржете? Я и оргазма-то по-настоящему не испытывала, а это, оказывается, счастье! Запределье какое-то, полет к звездам. Кстати, как я выгляжу? Мне кажется, я помолодела и снова стала девчонкой.

Машка пристально всмотрелась в подругу:

— Действительно помолодела!

А Тина лишь покачала головой, ну не может она говорить на черное — белое! Танька похудела, стала изящней и сексуальней, этого не отнять. Но морщинок под глазами прибавилось, а возле рта легла страдальческая складочка. Ведь как бы она ни пряталась за ширму своей легкомысленности, но в душе, конечно, томится — и тем, что вовремя не приехала, и что дочку в школу не собрала.

Впрочем, Таньке двусмысленное молчание подруги по барабану, ей достаточно собственных ощущений, а она искренне верит в то, что обманула природу. И подтверждением тому — Сережкина любовь. Летом в Одессе столько юных девчонок, а он выбрал ее, и когда провожал на поезд, так трогательно и щекотно шептал на ушко:

—Птица, я безумно тебя люблю! Ты же ко мне вернешься?

Она знала, что он не врет, что без нее ему будет плохо, как нестерпимо плохо ей без него.

До чего же все-таки хрупок и ненадежен наш мир! Незыблемые небоскребы в Америке в два счета взорвали террористы-одиночки, и под обломками погибли сотни благополучных, уверенных в завтрашнем дне американцев. А грязные бомжи в подворотнях уцелели и долго любовались на зарево пожара, внесшего разнообразие в их унылую жизнь. Вот и она, Татьяна, еще месяц назад считала себя вполне благополучной женщиной с устоявшимся бытом, которая, уезжая в Одессу, больше всего боялась, что дочкины друзья побьют ее чешский хрусталь. А теперь она сама готова его побить, лишь бы сработала глупая примета — к счастью, и она опять очутилась на набережной, прижавшись к мускулистому, пахнущему морем и солнцем плечу!

—Я надеюсь, что на отношениях с Шуриком это не отразится?— озабоченно спрашивает Валентина.

— Как это не отразится?— ухмыляется Таня. — Спать я с ним больше не смогу, это однозначно. Это все равно, что после взбитых сливок есть сырую свеклу! Ты станешь грызть свеклу, станешь? Тебя же стошнит, верно?

— Не все можно измерить гастрономически, — вмешалась Маша, — тем более человеческие отношения. Для тебя Шурик не просто мужчина, он отец твоих детей…

— Чья бы мычала, — захохотала Танька, и Маша прикусила язык.

Действительно, не ей читать проповедь подруге, хотя Шурик и Миша — два антипода. Один любит, другой старается довести до инсульта, один деликатен, другой вопиющий хам. Но статус у них одинаков, и опасность над обоими в одночасье зависла общая — быть отвергнутыми.

Машка разливает по рюмкам вино и предлагает примиренческий тост:

—За лучшего мужчину в мире!

Маша

Вот уже четыре месяца, как она вернулась из Крыма. За окном трещит мороз, и лежит глубокий, нетипичный для Донбасса снег. Самое непостижимое, что в Крыму сейчас тоже зима, скована льдом лунная дорожка, замерли до весны уютные санаторские корпуса, задубели в кладовых пляжные лежаки. Тогда, жарким и щедрым летом, ей показалось, что море похоже на Сидорова. Оно и сейчас на него похоже — ледяное, суровое, неприступное. Но солнечному зайчику нежности, рожденному в Ялте, не страшны никакие морозы, и он по-прежнему скачет в душе.

—Я люблю тебя, Сидоров, — говорит Маша, просыпаясь, и мысленно целует его серебристые виски, решительный, мужественный подбородок. Ей хорошо от мысли, что ее мужчина сидит в ней крепко и уютно, он не только не увял со временем, но пустил надежные корни. Она спрашивает у него совета и вместе смеется, рассказывая смешные истории, а то, что он не звонит, не имеет никакого значения. Занят человек, вот и все, обременен ответственностью за человечество. Ведь пока они беспечно жрут и пьют, не заботясь о собственных организмах, он решает вопрос всех вопросов — как побороть старость и продлить нашу жизнь на земле.

Иногда к ней приходят стихи, как правило, в тишине библиотеки, и Машка их мысленно кладет на ноты, чтобы при встрече (а она обязательно будет!) спеть своему любимому. И это будет главное доказательство того, что она и есть та самая женщина, что предназначена ему свыше. Потому что Сидоров, как любой по-настоящему умный мужик, не может не понимать, что в женщине главное — не красота и не сексуальность, а та душевная тонкость, глубинное внутренне зрение, которое позволяет не просто понимать людей, а глубоко их чувствовать, слышать их радости и страдания. С такой не надо долго и мучительно разбираться на кухне, прибегать к помощи крепких слов, бояться подвоха или скандала. Достаточно намека на улыбку, быстрого взгляда, короткого междометья, чтобы быть услышанным и понятым.

Машкины стихи аллегоричны, но Сидоров их прочтет, как надо. И укорит себя за то, что не выкроил минутку для звонка, а еще лучше — не сел на самолет и вырвался в Донецк хотя бы на денек.

—Что крапаешь?— спрашивает иронично Зинаида, застукав Машку за очередным словоблудием. И та, сощурив близорукие глаза, разбирает свои каракули:

У подъезда мерзнет кошка,

Хвост — ледышка, впалый бок,

Ей бы мордочку немножко,

Потерть о твой сапог.

Только ты недосягаем.

Думу важную несешь,

И в бездомной этой твари

Ты меня не узнаешь.

Вот бегу тебе под ножки,

Не на счастье, на беду!

Но железной дверью кошку

Шваркнул дядя на ходу.

—Душевно, — одобряет Зинаида Михайловна, которую хлебом не корми, а дай поговорить о любви.—Кроме последней строчки. «Шваркнул дядя на ходу» звучит, как юмор, точнее ирония.

—Это и есть ирония. Ирония моей жизни, — упрямится Машка. Но, чтобы рассмешить Зинаиду, меняет:

Вот бегу тебе под ножки,

Не на счастье, а на смерть,

И железной дверью кошку

Щелкнул Сидоров-медведь!

—6—

Библиотека — организм умирающий, востребованный лишь школьниками и пенсионерами. Машкиной библиотеке везет чуть больше — иногда сюда заглядывает охранники кафе:

—Девчонки, есть че клевое почитать?

Они предлагают им детективы, которые качки возвращают на удивление аккуратно. Все-таки против лома, вопреки поговорке, есть прием — заметила Маша. И этот прием — культура. Быдло стесняется быть быдлом, если рядом — истинно интеллигентный человек. Хотя далеко не всякое быдло. Ее драгоценный муж просто упивается возможностью оскорбить и унизить ее и бывает страшно доволен, когда доводит до ненормативной лексики.

—Ну и где твоя фальшивая культура?— злорадствует он в таких случаях. Слава Богу, что сейчас муж опять в Сургуте, и сын сразу перестал сутулиться, а дочь смотреть из-под лобья.

Сегодня ровно четыре месяца, как она беременна любовью. По этому поводу Тина пригласила ее к себе, чтобы дать возможность позвонить в Киев, а заодно отметить мини-юбилей. Нет, с подругой ей повезло — мать родная да и только!

Трубку снимает сам Сидоров, и Машка, настроенная на секретаршу, впадает в ступор.

—Ну что ты стесняешься, смелее, — ободряет ее профессор, и в снисходительности этих слов звучит такое чувство превосходства, что Машке кажется, будто на нее вылили ушат ледяной воды. Она спрашивает какую-то глупость, вроде того, хорошо ли сейчас на Хрещатике, и, слушая его насмешливый ответ, подбирается к главному:

—Почему ты не ответил на мои стихи?

—Стихи?— усмехается лучший мужчина в мире, —Я вообще не люблю стихов, они меня как-то не трогают.

—Ты думаешь, я ненормальная?

—Ну почему…— миролюбиво отвечает профессор, — люди бывают всякие…

Машка с ужасом замолкает, боясь разрыдаться: что может быть позорней и смешней, чем пожилая баба, плачущая из-за любви? И слышит, как обласканный судьбой мужчина невозмутимо закругляет разговор:

—Поздравляю тебя с Новым годом и рождеством…

—И с 23-м февраля, и с 8-м марта, — добавляет в тон ему Машка.

—23-е февраля? — вопрошает Сидоров саркастически, — Для меня это не праздник, как и 8-е марта. Я думаю, женщинам надо самим от него отказаться, если вы, конечно, себя уважаете.

Машка ежится, как под холодным душем, и, забыв попрощаться, опускает трубку на рычаг. И по этому чурбану она сходила с ума? Ради него готова была мчаться на край света? Нет права Зинаида Михайловна, предпочтя семейному компромиссу путешествие по жизни в одиночку, — все мужики козлы!

Дома она аккуратно, по слову, просеивает тот разговор. Что же это за мужик, не признающий 23-е февраля? Машка вспоминает своего отца, всегда служившего ей эталоном. Он и сейчас, в свои 70 лет, остается настоящим офицером. Ее детство прошло в гарнизонах, где каждый человек на виду, и она, знающая отца всяким, ни разу не усомнилась в его благородстве и патриотизме. Вот чей праздник он обозвал пустым звуком! Нет, никогда не придумает ее хваленый геронтолог элексир бессмертья, потому что эта вещь так же иррациональна и безумна, как стихи, как сама любовь, которую Сидорову не дано ни понять, ни прочувствовать.

Дашка ловит ее состояние безошибочным внутренним барометром. Она подходит сзади на цыпочках и обнимает за шею:

—Никому-то мы не нужны!

—Как это никому, — возражает Маша, — а друг другу?

—У, — капризно дергается дочь, как в глубоком детстве, ей явно хочется стать маленькой и свернуться калачиком у мамы на коленях, — Это не считается! Почему нас никто не любит?

Мне пятнадцать лет, а я еще не целована! Я умру старой девой, как твоя Зинаида!

Что сказать этой глупенькой аксельратке? Что самое страшное в любви это тот миг, когда понимаешь, что не было ничего, а все придумано твоей неуемной фантазией? Не было трепета, а была командировочная скука и половой инстинкт. Не было взаимопонимания, а было случайное попадание слов в лузу. А остальное дорисовала природа — и закат, и лунную дорожку, и таинственный шум прибоя. Она хорошо относится к Таньке, но ее любовь с этим мальчиком-одесситом на таком устойчиво-земном уровне, что ее трудно сбить с ног, как сороконожку. А ее стрекозиную радость скомкала минута разговора, и нет такого лекарства, чтобы починить слюдяные крылышки.

—Все будет, малышка, все будет, — прижимает она к себе дочку, и, зарываясь носом в шейку, пьянеет от забытого младенческого запаха. Материнство — вот единственная радость в жизни, какие же бабы дуры, что ищут счастья в мужиках!

(продолжение следует...)

(с) Катя Михайлова

После Египта она заехала к родственникам в Таганрог, чтоб отмыть родным убожеством жизни привычку к роскоши, которую успела заиметь за двенадцать дней в комфортабельных отелях Африки. Азовское море после Средиземного показалось мутной лужей, а равнодушные соотечественники — неуклюжими пингвинами после гибких и страстных египтян, которые мимо не пройдут, чтоб не цокнуть языком или не послать воздушного поцелуя. Так что домой Валентина явилась уже приземленной и сразу позвонила подруге:

—Маха, ты еще жива?

—Ва! — заорала та дурным голосом.— Наконец-то мои гулены собираются! Вы что, совсем про меня забыли, бросили одну на произвол судьбы?!

Они встретились в любимом кафе «Львиное сердце», заказали жюльены, бутылку сухого и с наслаждением приступили к излюбленному занятию — душевному стриптизу.

—Ну, — валяй, затянулась Маша сигаретой. —Как говорит моя Зинаида — дело было?

—Какое там дело, — вздохнула Валентина. Эта толстая морда отморозилась до конца путешествия, даже не здоровалась! Но всевышний послал утешенье — мальчика портье, гибкого, страстного, цвета оливки, с нежной, шелковой кожей.

—Ты переспала с черным?— ужаснулась Мария.

—Ну во-первых я не расистка, — обиделась Тина. — Во-вторых, он не черный, а кофе с молоком. А в-третьих, почему сразу переспала? Просто был эпизод, из тех, что навсегда врезаются в память. Я пошла к морю, рано утром, когда все еще дрыхли. Средиземное море удивительное, цвета бирюзы, его хочется пить или упасть на волны и раствориться. Села на бережку, сбросила халатик, и вдруг слышу — сзади песочек скрипит. А это мальчик портье, тоненький, нежный прутик. Глаза пылают, рот приоткрыт, зубы — сахар рафинад! Кинулся мне в ноги и стал целовать колени, приговаривая — госпожа, о, госпожа!

—Может, он просил денег?— предположила Мария, — а ты, старая корова, предложила себя?

—Слушай, я ведь могу обидеться, — Фыркнула Тина. — С деньгами на море не ходят. Он явно запал на титьки, неужели не ясно? Что такое для оливкового портье два огромных, ослепительно-белых шара?

—И чем это кончилось?

—Ничем. Я позволила поваляться в ногах, пораболепствовать, а потом на тропинке показались люди, и он убежал. Но от него шел такой восторг обожания, что я сама себя возлюбила!

—Тогда за лучшего мужчину в мире, — предложила Мария, наливая вино, — после Крыма это мой самый любимый тост.

—Рассказывай, — взвизгнула подруга.

И Машка рассказала — про лунную дорожку, бегущую от постели, про удивительно нежные руки, про ауру силы и ума, в которой хотелось мурлыкать преданным нежным котенком.

—Я написала новую песню, напеть?

И Машка тихонько запела своим низким, чуть хрипловатым голосом:

Вот и все, на два отрезка

Развалилась жизнь в момент,

Я в тебя по уши втрескалась,

Будто мне семнадцать лет.

Улыбнусь лицом бескровным:

Где ты, русское «авось»?

Ты меня листком кленовым

Под Его колеса брось!

—Неплохо, — оценила Валюша. —Но почему так безнадежно? Он же оставил тебе визитку, значит, не прочь продолжить отношения. Ты звонила?

—Нет. Хотя сердце рвется на части. Вот, смотри.

Из нагрудного кармана пиджака Маша извлекла визитку профессора и винную пробку.

—А это что такое?— удивилась подруга, щуря близорукие глаза. — Сухая какашка?

—Сама ты какашка, — огрызнулась Маша. - Читай — Массандра. Это от того вина, что мы пили с ним ночью на лоджии. Берегу, как зеницу ока.

—Та-ак, — откинулась Тина на стуле, изучая подругу, как диковинное животное. — Диагноз ясен — шизофрения первой степени. Чем нюхать пробку, лучше позвони мужику, скажи ему пару ласковых своим грудным сексуальным голосом! Сейчас же едем ко мне. Время Дульсинеи Тобосской, моя дорогая, бесследно прошло, теперь выживают стервы. Ты должна о себе напомнить. Девушка, счет, пожалуйста!

Машка набирала номер и представляла Его. Сидит, должно быть, за столом, поблескивая стеклами очков, большой, красивый, в ослепительно белой рубашечке, и щелкает пальцами по клавишам компьютера. Думать о ней забыл - подумаешь, приключение! А она сгорает, как свечка. Но вкрадчивый внутренний голос подсказывал: такое не забывается. Не каждой первой встречной серьезный мужик исповедуются, не с каждой ведет себя пацаном и болтает взахлеб по четыре часа.

—Але, я слушаю вас, — трубку взяла секретарша, и Машкино сердце полетело трусливо в пятки. —Мне бы Евгения Саныча, — проблеяла она.

—Он в Нью-Йорке, — ответила строгая дама. —А кто его спрашивает?

Вопрос прозвучал обличительно, и Машка испуганно шваркнула трубку на рычаг. Словно зоркая секретутка могла ее разглядеть. И вид у нее был при этом, как у маленькой девочки, прилюдно обмочившей штанишки.

—Вот так, — сказала она жалобно. — Он предупреждал меня, что все время в разъездах. Мотается по белу свету… Валька, мне плохо, мне так безумно плохо, что я сейчас зареву.

Татьяна.

Таньку ждали в четверг, но в назначенный день она не вернулась. Расстроенный и растерянный Шурик обзванивал Танькиных подруг, ища утешения. Те вдохновенно защищали гулену, хотя ложь была шита белыми нитками, но обманутый муж не должен был усомниться в честности жены. Были ли они талантливыми сказочницами, или Танькин супруг отличался чрезмерной доверчивостью, судить трудно. Скорей всего деликатный Шурик просто ухватился за единственную соломинку и заставил себя поверить жене. Третьего сентября жизнерадостное Танькино контральто разбудило подружек в постели.

—Дрыхните, жучки!? — кричала она, — А я осетра привезла, живо ко мне!

Любовь, как известно, штука заразительная! Валюша смотрела на девчонок и томилась тоской по настоящей страсти. Хотя нечто подобное с ней уже было — влюбилась за компанию, и ничего хорошего не вышло. А подружка молодец — увела мужика из семьи, живет теперь в Москве, катается в лимузине, акает, как коренная. Мария и Татьяна не такие. В обеих расчетливости ни на грош, зато в омут с головой кинутся по первому свистку. За Машку она более менее спокойна, ту не позовут, зря она обольщается. А вот Танюха закрутила с холостяком и, судя по всему, замесила круто. В сорок лет связь с молодым смертельно опасна. Сладкий яд способен полностью лишить бабу разума. По ее рассказам, он само совершенство, и добрый, и щедрый, и страстный, а уж как любит ее, как любит! Вся набережная им завидовала!

—Ты только поосторожней, — учила ее Валюша. —Шурик ни о чем не должен догадаться.

—А ну его,— беспечно отмахивалась Танька, — мне теперь все равно.

И глаза ее при этом отливали зеленью, как у мартовской кошки.

Где-то давно, в каком- то журнале Валюша прочитала об опасности среднего возраста. Сорокалетние бабы, писал психолог, влюбляются, как малолетки, и просто сходят с ума, это рецидив юности. Жизнь жаждет вечности и бросает вызов смерти, хотя все знают, что победит последняя. Помнится, тогда она посмеялась — в сорок лет пора о душе подумать. А теперь вот ее подружки попали в жернова этого чертова кризиса. Да что подружки! Не сама ли она рванула в Египет с надеждой на приключение?

Валентина сразу заприметила этого мордатенького с неестественно большими кулаками.

—Боксер, — шепнула ей попутчица Люся, молоденькая жена провинциального чиновника, стреляющая глазками в каждого встречного.

Вечером во время шведского стола мордатенький подсел к Валюше за столик.

—Такие дамы и без охраны?— спросил он, цепляя вилкой щупалец осьминога.

—Телохранителей оставила дома, — парировала Тина.

—И зря, — пожурил боксер, — на такое тело многие захотят покуситься.

Валька знала с двенадцати лет, что главное ее достояние — не хороший голос и умение рифмовать, не лисьи глаза и курчавые волосы, не покладистый добрый характер, а большая тугая грудь. Комплимент боксера ее не удивил. Все развивалось банально до оскомины, а значит, не сулило ничего хорошего. С тех пор, как Тина сбежала от своего алкоголика, она мечтала о светлой любви и тихом благополучном замужестве. Ей бы такого Шурика, как у Таньки! Она бы его любила и холила, и никакие козлы с липучими глазами не украли бы и минутки ее внимания. Но преданые Шурики на дороге не валяются, а значит, придется вновь испытывать судьбу — вдруг мордатенький не сволочь, а обладатель нежного сердца, жизнь ведь любит порой парадоксы.

Вечером Тина приняла приглашение и отправилась к боксеру в гости. Василий Иванович оказался торговым работником из довольно престижной фирмы, а эту путевку в Египет он выиграл в лотерею, устроенную родной конторой по случаю юбилея шефа. Как человек занятой и женатый, он честно собирался подарить ее секретарше, но шеф возмутился: идея с розыгрышем принадлежала ему, и подобное равнодушие к его щедрости казалось оскорбительным. Пришлось изображать восторг и паковать чемоданы.

Тине понравилось, что Вася не скрывает женатого положения. Значит, наивно рассудила она, отношения не выйдут за рамки дружеских. И они действительно долго болтали, стоя на балконе под низким звездным небом и не спеша потягивая через соломинку мартини. Но когда Валюша взглянула на часы и выразительно зевнула в кулачок, сделав слабое движение к двери, тихий-мирный собеседник так резко рванул ее за руку, что она очутилась на широкой, покрытой зеленым атласом, постели.

Ей всегда хотелось безумной любви: мотаться за мужем-офицером по таежным гарнизонам, спасать где-нибудь в Африке с мужем-врачом больных проказой, лепить пельмени в вагончике мужу — начальнику грандиозной стройки века или ловить браконьеров с мужем - лесником. Ей бы родиться в революцию, или в 30-е годы, и тогда ее тяга к самоотречению не осталась бы невостребованной. Но время героических свершений кануло в Лету, и теперь героический ореол настоящего мужчины с легкой руки вершителей искусства унаследовали бандиты. Вон ее соседка Рита, взрослая тридцатилетняя дура, выгнала мужа- безработного, и, не стесняясь, хвастается романом с киллером.

—Они же отмороженные,— пыталась втолковать ей Тина, — им убить, что чихнуть! Он и тебя замочит! И сына твоего вреднющего.

На что балда отвечала:

—А может, я единственная слабость этого монстра?

Вот он продукт фальшивой западной культуры, где киношные киллеры влюбляются в своих жертв-блондинок и восстают против мафии!

Однажды в минуту слабости и особенно горького одиночества Валя пришла на прием к модному в городе астрологу. Та ввела в компьютер дату и час ее рождения и «обнадёжила»: в плане любви надеяться не на что, она рождена давать, а не брать. В плане богатства тоже. Зато творчество к ней благосклонно, и здесь она может надеяться на неплохой результат.

Тина тут же вспомнила, как в детстве писала стихи, а когда лежала в больнице с аппендицитом, даже наваяла сказочку. Хорошую или плохую, кто теперь скажет, но дети и медсестры слушали с удовольствием. Только родители единодушно высмеяли ее мечту стать писательницей и послали учиться в торговый техникум.

Толстоморденького она укусила. Матерясь, он с ненавистью смотрел, как она покидает номер. Больше он к ней не подходил. За завтраком и обедом (о, это великолепие шведского стола!) она видела, как он усиленно клеит двух молоденьких девчонок из другой туристической группы. И, плюнув на убожество мелких страстишек, Валентина отправилась к вечному — купила 2-дневную экскурсию в Каир.

Маша.

Родной город встретил пеклом и тяжелым запахом ночных испарений от раскаленного солнцем асфальта.

—Разве мы живем?— думала с грустью Мария, шагая по пыльной центральной улице, утыканной зонтиками кафе, где расслаблялась праздная, ничем не занятая молодежь. —Суетимся, злимся, тратим попусту драгоценное время, забывая, что это и есть высшая ценность на свете, которую не купишь ни за какие деньги. Город вообще чудовище. Отравляющее, навязывающее фальшивые идеалы и прививающее неестественные, разрушающие душу удовольствия. Сколько великих и талантливых билось над поиском смысла жизни, над высшей идеей человеческого существования! А ответ лежит под ногами, как благословенный крымский песок — люби и береги все живое вокруг, наслаждайся божьим творением, будь ближе к природе и благодари за каждое мгновенье жизни. Уж ей-то, филологу, всю жизнь просидевшему в библиотеке, это должно быть известно.

Пять лет назад по инициативе Машки один из зальцев библиотеки сдали в аренду кафе, и это позволило их маленькому коллективу не умереть с голода. К тому же соседство злачного места с возвышенной скукой городского хранилища мыслей вносило в скромное существование библиотекарш живую и волнительную струю. Бабоньки скромно, на троих, отмечали там дни рождения и собирались в канун любимых праздников Нового года и Восьмого марта. Вот и сегодня Машка первым делом отправилась на работу, чтобы распить с девчонками бутылочку крымского вина и приоткрыть им сердечные шлюзы, где клокотала магма любви.

В тишине просторного зала скучала под вентилятором Зинаида Михайловна, она же заведующая и начальница их крошечного коллектива.

—А загорела-то, загорела!— запричитала она с порога, по достоинству оценив посвежевший Машкин вид. —А мы тут прячемся от жары и сидим, как белые крысы. Кстати, Дарьи сегодня не будет, отпросилась, так что бутылочку спрячь до понедельника. А персики очень кстати. Веришь, я этим летом фруктов почти не ела, экономлю на отпуск, все дорогое такое.

Глаз-алмаз Зинаиды Михайловны в момент углядел не только загар, но и внутренние перемены в Марии.

—Влюбилась, — констатировала она, — глаза сияют, как звезды, давай колись. Дело было?

«Дело» в лексиконе старой коммунистки означало близость, и этот цинизм в устах старой девы выглядел смешно, как апельсин с горчицей.

Впрочем, сама Зинаида горячо отрицала факт своей девственности, и утверждала, что эти слухи распустили в отместку соратницы по райкому, у которых она систематически уводила женихов. Вот замужем она не была, это верно, но потому, что любила женатого, а тот так и не решился уйти из семьи.

—Дела не было, — призналась Мария, — но это неважно. Он просто слишком много выпил. Да разве в этом дело, моя дорогая? Я влюбилась, влюбилась, как девчонка!

Серые Машкины глаза увлажнились и стали голубыми.

—Верите, Зинаида Михайловна, для меня это гром среди ясного неба. Я думала, что уже не способна на чувства, позолота иллюзий слетела, а реальность слишком сера. Но судьба подарила мне встречу с тем, кого я ждала всю жизнь. Знаете, если бы я не струсила и поехала учиться в Киев, как того хотела мама, я бы обязательно встретила его раньше. Не знаю, где, но встретила бы! Потому что Бог сделал его под меня. Помните, как у Макса Фриша в «Назову себя Гантейнбан»? Человеку заготовлен целый шкаф судеб. Но он выбирает одну, в зависимости от того, какую открывает дверцу.

—Он женат?—перебила Михайловна.

—Конечно, и не единожды, — вздохнула Мария. —Такие мужики без хомута не ходят. Но у меня есть шанс, его жена актриса, а это публика капризная. Вот состарится Сидоров, и она его бросит или заведет любовника, а тут я, преданная, понимающая. Буду возить его в каталке, укутав ноги пледом и читать ему стихи на берегу Финского залива.

—Боже, Марья, у тебя винегрет в голове, — вздохнула заведующая, — почему каталка и откуда в Киеве Финский залив?

—Это так, видения, — улыбнулась Машка, — он говорил, что в старости уедет в Эстонию, будет жить на берегу моря, деньги на домик есть, эстонский знает в совершенстве. Старик и море, они очень похожи друг на друга…

—А муж, а дети?— напомнила подруга.

—Мужу останется квартира, это плацдарм для новой жизни, дети разлетятся, как птицы. —вздохнула Машка. — И вообще все это будет нескоро, а пока у меня дела — буду молодеть, учить языки и шлифовать свои достоинства.

Дерибасовская Тане не понравилась: и шумно, и людно и дымно. Кафе натыканы бестолково и густо, и цены сумасшедшие. Никто ни на кого не смотрит, и специфической одесской речи, знакомой каждому советскому человеку по анекдотам, не слышно в помине. Другое дело набережная. Море, чайки, белые брюки моряков, бикини загорелых девчонок. Народ блаженно расслаблен и при деньгах. И серебряные безделушки, которые Татьяна разложила на прилавке, покупает довольно охотно. Она сразу поняла, что попала в родную стихию. Разве справедливо всю жизнь вытирать носы дошколятам, трястись перед самодуркой заведующей, гороно и санстанцией, вести унылое существование примерной жены (утром — блинчики, в обед — борщ, на ужин — вареники), в то время, как душа создана для праздника общения и веселого куража! Не зря ведь, таскаясь субботами по рынку, она втайне завидовала веселому и разбитному братству реализаторов, подозревая, что они не просто торгуют, а тихонько радуются жизни в своем маленьком уютном мирке, выгороженном прозрачными стенами в бестолковом расхристанном мире.

Поторговать у моря Татьяне предложила соседка, как благодарность за мелкие услуги, связанные с присмотром за внучкой (профессиональная воспитательница, она умела ладить с детьми!) Проезд и жилье оплачивала, в пару давала опытную торгашку, и всё это летом, в разгар курортного сезона! Где еще убьешь сразу двух зайцев — и отдохнешь, и денег заработаешь!

И всё-таки Таня долго сомневалась – ехать - не ехать. Действительность оказалась и проще, и привлекательней, чем она думала. На набережной царил дух веселого братства, взаимовыручки и откровенного флирта. Девчонки матерились, то и дело сбрасывались на пиво с креветками и пикировались с парнями откровенными шутками. Большинству было лет по тридцать, плюс-минус пяток, но сорокалетняя Танька ощущала себя ровесницей. Поэтому когда шебутной весельчак Сережка стал подбивать к ней клинья, она нисколько не удивилась и не смутилась. Ну и что ж, что парню всего 25, бывают моменты в жизни, когда возраста не существует.

В тот вечер у Светки из Кременчуга праздновали день рождения. После работы прямо на пляже накрыли столы. Пили исключительно водку, заедая нехитрой закуской пофигистов — молодой картошкой, помидорами, огурцами и мочеными, с чесночком, баклажанами. Сидя на лежаке среди захмелевших и вконец расхулиганившихся девчонок, Танька чувствовала себя подростком, удачно сбежавшим из дома. Сережка травил анекдоты, примитивные и похабные, но они никого не коробили, всем было смешно и невероятно легко. Вдруг кто-то предложил выпить хором на брудершафт, и к Таньке потянулись сразу три пластмассовых стаканчика. Она, конечно, выбрала Сережку, и он припал к ее губам таким жгучим и жадным поцелуем, что Танька чуть не потеряла сознание. Она не помнила, как рассосалась компания, и они остались вдвоём. Все произошло прямо на песке, под шум прибоя. Сережка так страстно сорвал с нее пляжный халатик, что пуговицы брызнули фонтаном. А когда схватил, как ребенка на руки и закружил, покрывая поцелуями, она поняла, что погибла.

—У тебя было много мужчин?— спросил он, затягиваясь сигаретой.

—Ты второй, — ответила Танька.

—Такая темпераментная баба, блин, и не имела любовников?

Таня вспомнила своего пухленького, деликатного Шурика и засмеялась. Он до сих пор перед ней робел и, прежде чем подкатиться под бочок, застенчиво спрашивал:

—А мы будем заниматься любовью?

Все остальное делалось столь же деликатно и нерешительно. Не то, что сейчас, на песке, в объятьях этого мальчика!

Рассвет встречали на пляже.

Было уже светло, и от моря повеяло зябкой прохладой, когда Сережка посадил ее на колени и, укутав рубашкой, стал качать, как маленького ребенка.

За всю свою зрелую и невесть когда пролетевшую жизнь Танька не чувствовала такого рабского обожания мужчины. Нет, ей нравились очень многие, но она не могла и представить, что можно быть тенью, ребром, преданной собакой, для которой счастье - уснуть у ноги хозяина.

Связь Татьяны с Сергеем торговая братия пронюхала быстро. Увидев утром их бледные, осунувшиеся лица, девчонки хором спели марш Мендельсона и окрестили сладкую парочку мужем и женой. Татьяне казалось, что жизнь повернула вспять, ей снова всего восемнадцать, впереди бесконечно длинная жизнь, полная счастья и удовольствий, а пончик-муж с сединою в кудрях, и языкастая дочь- задира — персонажи забытого сна.

Хорошо, что Сережка оказался человеком легким, он не мучил ее расспросами — сколько ей лет, да сколько у нее детей. И держался так, будто Танька — его законная девушка. Месяц пролетел до обидного быстро. Взяв однажды с прилавка забытую клиентом газету, Татьяна с ужасом обнаружила, что уже 20-е августа, отпуск кончается через три дня, а через неделю дочери в школу!

За 27 дней она ни разу не позвонила домой. Шурик, конечно же, сходит с ума! Но подошёл Серёга, уткнулся ей носом в шею, и угрызения совести как ветром сдуло. Какая работа, какая семья? Нет у нее никого, и не было, кроме этого загорелого парня.

На работу она дала телеграмму с просьбой предоставить отпуск за свой счет.

Потом позвонила соседке и попросила передать Шурику, что она в больнице с переломом ноги. Жизнь обрела смысл еще на пару недель…

—За любовь!— кричали подруги, соединяя бокалы с шампанским, — за сладкое летнее безумство!

Маша смотрела на них и посмеивалась: до каких же пор в этих зрелых тетках будет бродить березовый сок инфантильности?

Какие рыцари, какая любовь, если им за сорок, а мужской контингент в этом возрасте или спился или страдает, прости господи, простатитом. Лично она не рядилась в детские платьица и старалась соответствовать возрасту, хотя, чего греха таить, и на старуху случалась проруха. Девять лет назад, например, когда ей стукнуло 35, она по уши влюбилась и решила переписать жизнь по новой. Сложила в чемодан самое необходимое, взяла на руки Алёнку и к вящему ужасу мамы рванула на Сахалин, где жил и отстаивал справедливость потрясший ее воображение настоящий мужчина Саша Хавкин, известный борец за права человека.

О, как грезила она новой жизнью, как мечтала о дикой роскошной природе и сильных, благородных людях. А таинственный остров оказался обычным куском пыльной суши, где вопреки романтическим ожиданиям не чувствовалась ни близость океана, ни оторванность от материка. Даже отдаленность родной Украины подтверждалась не голубым горизонтом и не пьянящим бризом, а кислым запахом испорченных фруктов, сгнивших еще по дороге с материка, и рыбным привкусом мяса, потому как и куры, и коровы, и свиньи на острове питались рыбной мукой.

Романтический порыв Машки, как и следовало ожидать, был жестоко наказан — Саша оказался не героем, а самовлюбленным павлином, и с тех пор как Машка, продав все золото, вернулась с детьми назад, она отдыхала душой в потрепанных одеждах старого прожженного циника. Только они, ее старые, взбалмошные подруги, знали, что в потайном уголке души она закопала уверенность: всё ещё будет, будет! И сладость губ, и трепет рук, и пьянящий запах черёмухи!

Но вернемся в то безумное лето, к её наивным подругам. Валентина, самая деловая, пробивная и фигуристая, наконец-то рванула в Египет, осуществив свою давнюю голубую мечту. Ехать из огня (за окном стояла жара 40 градусов), да в полымя ( в Египте зашкаливало за пятьдесят) было несусветной глупостью. Но делать глупости было в характере Тины. Причем, именно они, эти глупости, оборачивались для нее поразительной удачей. Например, три года назад она отправила дочь танцевать стриптиз в Германию, а та, конечно же, угодила в сети международных сутенеров. Другая бы спилась, скололась, сломалась, а верная дочь своей матери устроила настоящую революцию. Хозяев борделя повязали, а Лику за мужество наградили немецким гражданством, однокомнатной квартирой и безопасным местом стриптизерши в одном популярном кафе. И вот, танцуя в красном парике у шеста, девчонка зацепила какого-то деловара, который пригласил ее в мюзикл, девочка быстро стала звездой и заморочила голову некому Францу, тридцатилетнему владельцу сети отелей и казино. В итоге Тинина дочь выгодно вышла замуж и забрала к себе вторую сестру.

Под крыло к богатенькому зятю могла перебраться и мать, но она, вольная птица вольготных совдеповских просторов, предпочла остаться на родине, свято веря, что только здесь сможет обрести достойного претендента на вакантное место супруга. Потому что того, кому она наивно доверилась в восемнадцать лет и кто подарил ей богатый опыт сосуществования под одной крышей с конченным алкоголиком, она недавно и с великим трудом выперла из своей жизни.

Пока Тина жарилась в Африке, наивная и любвеобильная Татьяна отправилась в Одессу торговать на набережной бижутерией. А Машка, не мудрствуя лукаво, выбрала благословенный Крым, благо, что в кои-то веки ее поощрили на работе профсоюзной путевкой в санаторий.

Машка

Лунная дорожка начиналась прямо от постели. Маша зажмурилась, вбирая в себя звездный вечер и ароматы крымского лета, и, по-детски взвизгнув, упала на кровать.

—Девки!— простонала она в трубку, не спуская зачарованных глаз с разлитого по морю серебра, — Я в раю! Номер супер, с велюровой мебелью, море под балконом — ластится преданным псом, а луна висит в окне, как персональный светильник!

—А мужики? Мужики какие?— спросила Танька.

—Да на кой они черт сдались!— отмахнулась Маша, вспомнив седеньких, гладеньких, сытеньких, как пасхальные яички, соседей по этажу.

Скинув с себя одежду, она вышла на лоджию. Стоял конец августа, но в Крыму и не пахло осенью. Облитая лунным светом, она вдруг отчетливо поняла — в ее жизни случится НЕЧТО.

Обилие седеньких мужчин в санатории оказалось неслучайным. Здесь проходил трехдневный симпозиум геронтологов, обставленный с невиданной помпой. Кормили делегатов в соседнем зале, который от общего отделяла не дверь, а лепные колонны. Машкин столик был крайний, и, выглянув из-за крыла пухлого ангела, она увидела, что специалистов по старости потчуют икрой и семгой. От скуки она посчитала, что на 45 делегатов приходится только десять женщин, и все преклонного возраста. Правильно, зачем молодым проблемы старости? У них другие заботы.

Мария тоже не осталась без внимания старичков. Их слюнявые ухаживания ее забавляли, но кровь, разумеется, не грели, и она пребывала в редком для себя состоянии блаженной расслабленности, как стрекоза, парящая над миром на слюдяных невесомых крыльях.

Устроители совещания продумали для делегатов щадящий режим: четыре часа работы, потом обед, экскурсии, отдых и неспешный расслабляющий ужин. И однажды, скучая над тарелкой тертой свеклы, Мария получила от гусарящих дедков галантное, но настойчивое приглашение скрасить их компанию.

Почему бы и нет, — подумала Машка, зацепив глазом и блюдо с семгой, и кучу отбивных, — знакомство с врачами не повредит, — и снизошла перейти в соседний зал.

Деды наперебой делали ей комплименты, не забыв предварительно перечислить свои регалии, а ниже докторов и академиков здесь никого не было. Внезапно по залу пробежало волнение, а один старичок, подсушенный как кузнечик, даже подскочил к окну.

—Сидоров приехал!— воскликнул он.

—Сидоров, Сидоров, — подхватили другие. А в следующую секунду слюдяные Машкины крылья надломились, и она полетела в пропасть.

…Он был не просто большим, а огромным — спортивный, плечистый хозяин жизни, не знающий сутулости и комплексов. Короткая стрижка ежиком, элегантные, почти незаметные на лице очки, легкая усмешка из-под тонких усиков. Пройдя через каскад льстивых рукопожатий, он сел за соседний столик, и Мария мгновенно задеревенела спиной. Что-то смешное пытался рассказывать сосед справа, на что-то явно надеялся сосед слева, то и дело касаясь коленкой под столом. А она жадно ловила обрывки сильного голоса, пробивающего завесу монотонного шума. Он подсел за их стол внезапно (так падает ястреб на дичь!) и оценивающе взглянув на Марию, весело потребовал:

— Представьте меня даме!

Их познакомили, и он, отвесив дежурный комплимент, пробежался глазами по ее лицу, вспыхнувшему в ответ.

—Как насчет вечерней партии в большой теннис?— спросил он с веселым прищуром.

—Я не играю, — смутилась Машка.

—А в пинг-понг?

—Только в словесный.

—А вечерний заплыв за буйки?

—Плаваю, как топор.

—Тогда преферанс?

—Играю только в дурака, причем, остаюсь неизбежно дурочкой.

—Интересно, — протянул Сидоров, разглядывая женщину, как редкий экземпляр насекомого. - А машину водите?

—Это да-а, — соврала она с облегчением, гордо откинувшись на стуле, — Балдею от скорости.

От столовой до корпуса шли вместе, болтая о какой-то чепухе. А потом он спросил:

-Посидим вечерком у моря? Встречаемся здесь, на диване, через пятнадцать минут, идет?

Чтобы придти в себя и унять взбесившееся сердце, пришлось постоять на балконе, вдыхая прохладные соленые брызги. А ровно в половину десятого она была уже в холле, напудренная и надушенная.

—Вот, дура, — ругала она себя, — мужик пошутил, а ты примчалась!

Шло время, Сидоров не появлялся. И, радуясь, что ни на кого не наткнулась, Машка поспешно вернулась в номер.

Утром после завтрака она заглянула в открытые двери конференцзала. Белоголовые мужи сидели чинными рядами, решая судьбу человечества. На этой отцветшей клумбе стриженый затылок Сидорова выгодно отличался молодой дерзостью.

— Подойти бы сейчас и погладить, — с неожиданной нежностью подумала Машка. — Все бы со стульев попадали.

В перерыве геронтологи ввалились в кафетерий, где Машка цедила кофе по-американски.

— Это не вы вчера стащили мои сигареты? – спросила она Сидорова вместо приветствия. Тот и глазом не моргнул.

—Я у красивых женщин ничего не краду. Они сами все отдают!

После обеда он выступал с докладом, и Машка, присевшая на заднем ряду, поняла причину его популярности. Евгений Александрович был талантливым революционером в медицине, и старые ортодоксы не могли ему это простить. Когда он с наслаждением взрывал обветшалые стены старых академических истин, одни стонали, как от зубной боли, а другие неистово аплодировали.

Остаток дня она провела у моря, а вечером, перед ужином, в номер постучали.

— Прекрасная Мария!— торжественно произнес один из старичков, имевший на нее вполне конкретные виды. — У нас сегодня сабантуй, шампанское, танцы, концерт. Вы не составите нам компанию?

И протянул пригласительный.

За пять минут до банкета Маша тихо брела вдоль набережной. Закатный ветерок нежно ласкал разгоряченное лицо.

Идти – не идти, - гадала она. И вдруг остолбенела: метрах в ста от нее, на пирсе летнего кафе, стоял Сидоров. Сердце учащённо забилось.

Дура, причем здесь ты?— одернула себя Мария и отвела глаза в сторону, намереваясь прошмыгнуть незаметно мимо. Но профессор преградил ей дорогу:

—Как насчет выпить, сударыня?

Пить перед банкетом было неразумно, но разве могла она устоять от подобного приглашения?

Банкет был сделан со вкусом. Но Мария ничего не видела, не замечала. Всей душой, всеми мыслями, всей своей плотью она была поглощена Сидоровым. Он говорил о работе, о жизни. О том, как его давили, не пускали в партию, топили диссертации, бичевали в газетах. Пока не признала Америка. И тогда все вокруг заскворчало, запузырилось, замельтешило: его стали приглашать на симпозиумы, печатать, хвалить, выбирать в президиумы.

—Знаешь, что, - прошептала Маша. - Мне хочется назвать тебя Женькой.

—Так называй, — разрешил профессор. - А я назову тебя Мэри. Не обижайся, но это изящней, чем Маша. И намного спортивней.

—Да-да, — усмехнулся он. — Я мастер спорта по гребле, борьбе и теннису. И бывший член сборной СССР по волейболу.

—Ты часто ездишь за границу?

—Я оттуда не вылезаю.

—А какие знаешь языки?

—Французский, английский, эстонский.

В зале погасили свет. На импровизированную сцену выскочили девочки в бальных платьях и стали танцевать канкан.

—А теперь небольшая композиция, — объявил бойкий хореограф.

И малышки, высоко подбрасывая коленца, запрыгали под дурацкую песенку с назойливым припевом: «Дай денег, дай денег, денег дай».

Должно быть, номер пользовался успехом у новых русских, потому что баловницы уверенно рассыпались между столов, красноречиво задирая подолы. Мэри видела, как напряглись геронтологи, как один извлек гривню, другой, поколебавшись, две. И, преисполнившись гордости, отследила, что ее Сидоров вынул из бумажника сто долларов.

Он и здесь оставался на высоте!

Дети ушли, а пятачок между столами, осыпанный пушистыми зайчиками цветомузыки, заняли взрослые.

—Хочу танцевать, — улыбнулась Мэри, а он уже вел ее поближе к синтезатору, где пела, закатив глаза, маленькая певичка.

Он танцевал, как Бог, этот Сидоров. И Мария, прижавшись щекой к могучему плечу, думала, что лучше, чем сейчас, уже никогда не будет. Но зал заметно пустел и, чтобы не скомпрометировать светило, она предложила:

—Пойдем? Хотя я танцевала бы с тобой до утра.

—Так в чем проблемы?— улыбнулся профессор, — берем такси и едем в лучший ресторан Ялты, танцуем до рассвета, и — в аэропорт.

—Как в аэропорт?— подкосились у Мэри ноги. — Я слышала, что конференция кончается послезавтра.

—Это для всех, моя дорогая. А меня уже ждут в Женеве.

—Тогда никаких ресторанов, — сказала Маша. И, будто бросившись в море с утеса, объявила, — а в моем номере лунная дорожка тянется от постели!

—Правда от постели?— удивился Сидоров. — Ты позволишь мне посмотреть?

Она вела его за руку мимо пальм и кипарисов, как хитрая взрослая женщина, обманувшая наивного мальчика. Не думая о том, как выглядит в его глазах и что он может подумать. Не заботясь тем, как он себя поведет, потому что знала наверняка — с этим человеком не может быть плохо.

—Как много вокруг серебра — и звезды, и лунная дорожка… - вздохнул её спутник.

—И золотая печатка Луны, — добавила Маша.

-Я больше люблю серебро, - воспротивился Сидоров. – Оно таинственное, магическое. А еще олово. Красиво звучит, правда? О-ло-во…

Было пол пятого утра, когда он сказал — пора, и осторожно высвободил руку. Через паутинку штор в номер пробивался рассвет.

—Уже светлеет, — прошептала Мэри.

—Светает, — поправил Сидоров.

Машка жалобно скульнула.

—Ну чего ты, — улыбнулся он. — У тебя большой красивый рот.

—Ты говоришь мне гадости.

—Ну хорошо, — согласился он. —У тебя маленький некрасивый рот.

Они засмеялись.

—Полежи на мне полминуты, — попросил профессор, — Говорят, что женщина запоминает мужчину каждой клеточкой.

Она легла на него, стараясь вобрать в себя как можно больше всего — голоса, запаха, колкой щетины, бархатной кожи… И до слез пожалела, что не мать ему или сестра. Тогда можно было б звонить ему, видеть, когда заблагорассудится, и не стесняться своей любви!

Её разбудил шорох гальки. Под балконом ходили отдыхающие, солнце стояло в зените. Мэри глянула на часы, на завтрак она опоздала. А впрочем, какой к черту завтрак, если уехал Сидоров?

—Я люблю тебя,— прошептала она, натянув на лицо одеяло, еще хранящее его тепло.. .—Я всегда тебя буду любить!

Ей захотелось стать лучше, красивей и моложе, научиться плавать, играть в теннис и выучить три языка. И, задыхаясь от слез, Мэри натянула купальник и побежала к морю.

Она прыгнула в воду с пирса, где еще вчера пила с Сидоровым «Каберне», и, вынырнув, поплыла к буйкам, не чувствуя ни страха, ни усталости. Море было похоже на Сидорова — такое же большое, щедрое и обжигающее. И обнимало ее так же нежно, как обнимал прошлой ночью этот чужой, этот безумно родной мужчина.

—Как просто, — думала Мэри. — Как просто устроена жизнь! Не нужны ни удача, ни деньги, ни красота. Женщине надо одно — вовремя встретить своего Сидорова, и тогда она будет счастлива. Не растолстеет, не оглупеет, и во всем добьется вершин.

До буйка она доплыла без труда, и так же легко вернулась назад.

Вот бы разбогатеть, подумала Маша. И гоняться за Женькой по всему белу свету. Попить с ним кофейку на Монмартре, или потанцевать в ночном клубе Женевы, или вырулить неожиданно под ноги на узкой улочке Белфаста, чтоб перекинуться парой фраз о погоде.

Чтоб не сойти с ума от любви, она села в маршрутку и поехала в Ялту. Город уже снял вечернее платье престижного курорта и переоделся в замызганный домашний халат. На набережной было грязно и суетно, стояли торговые ряды с овощами, воняло луком и капустой. Остатки курортников потерянно пили вино на летних террасках кафе и сидели у моря прямо на гальке. Потусовавшись в сувенирных лавках и купив какие-то глупые бусы, Мария повернула назад к маршрутке. И тут увидела на лавке неряшливого вида бабку, мусолящую колоду карт. Надо сказать, что к вещам мистическим Маша всегда относилась с иронией. Ну смешно ей было слышать о сглазе, порче и колдовстве! Но сейчас затрапезная бабка, берущая на себя смелость предсказывать судьбу, показалась ей милей и родней всех на свете.

—На любовь?— оживилась старуха, впившись взглядом в измученное Машкино лицо.

—На любовь, — прошептала та.

Червовый король убегал от нее, как угорелый, упорно ложась в ноги, а не на сердце. Бабка монотонно комментировала, что у него есть другая дама.

—Еще, — просила Мэри, уже не сдерживая потоки слез, — посмотри еще, повнимательней!

Пока не услышала в утешение:

—Держишь в сердце дорогу, через которую будет постель, вот он лежит твой червовенький.

Она возвращалась в гостиницу в ожидании чуда. Может, Сидоров позвонил в отель? А может, он вообще вернулся?

Но в санатории было тихо и спокойно. А в номере пусто и сумрачно. Она упала лицом в подушку, еще хранящую запах его затылка, и стала вспоминать его губы, руки и голос.

Внезапно что-то жесткое кольнуло щеку. Мэри подняла голову и ахнула — с белой наволочкой сливалась белая картонка профессорской визитки. Судьба, будто сжалившись, кидала ей ниточку надежды.